Оба пріятеля медленно направились къ желѣзнодорожной станціи, такъ какъ Сальванъ собирался уѣхать съ ближайшимъ поѣздомъ, отходившимъ въ Бомонъ. Маркъ простился съ нимъ и возвратился домой, находясь подъ радостнымъ впечатлѣніемъ зародившейся въ его душѣ надежды на лучшее будущее.
Въ маленькомъ домикѣ на углу улицы Капуциновъ, погруженномъ въ мрачное предчувствіе близкой кончины несчастной госпожи Бертеро, Женевьева переживала мучительный кризисъ, вызванный охватившими ее сомнѣніями. Они появились впервые подъ вліяніемъ отчета о дѣлѣ Симона, когда замѣшанныя въ немъ духовныя лица выяснились передъ всю въ ихъ настоящемъ свѣтѣ. Мало-по-малу къ ней вернулась способность критической оцѣнки лицъ и событій; выпускъ облигацій, устроенный капуцинами, произвелъ самое неблагопріятное впечатлѣніе на молодую женщину, и она съ ужасомъ подумала: неужели ей придется посвятить всю свою жизнь сообществу съ такими людьми? Она долго старалась побороть въ себѣ проблески критической оцѣнки, но ея здравый смыслъ постепенно расшатывалъ навязываемое ей слѣпое суевѣріе. Женевьева недаромъ прожила столько лѣтъ съ Маркомъ; если она разсталась съ нимъ, то это произошло подъ вліяніемъ несходства мнѣній о виновности Симона и благодаря вліянію бабушки, которая сумѣла пробудить въ ея душѣ воспоминанія о юныхъ религіозныхъ порывахъ. Женевьева стремилась къ идеальному религіозному вѣрованію, и раскрытіе клерикальныхъ интригъ нанесло непоправимый ударъ этимъ вѣрованіямъ. Кромѣ того, она давно уже сознавала, что религія не можетъ заполнить жизни ея; испытавъ настоящую любовь и семейное счастье, ей трудно было отречься отъ радостей бытія. Все это понемногу подготовляло въ ней кризисъ, и послѣдній толчокъ въ этолъ направленіи ей дала ея мать, слѣдившая съ затаенною печалью за муками молодой женщины. Госпожа Бертеро когда-то сама извѣдала радости любви, и воспоминаніе о нихъ было единственною отрадой ея угнетеннаго существованія въ мрачномъ домикѣ госпожи Дюпаркъ; ея жизнь была одна непрерывная агонія, которая теперь приближалась къ неизбѣжному концу. Она вся была погружена въ прошлое, и этимъ объяснялось ея полное безразличіе къ тому, что творилось вокругъ нея; только послѣднее время, при видѣ страданій дочери, ея нравственной борьбы между любовью къ мужу и семьѣ и тираніей духовныхъ лицъ, она вышла изъ мрачнаго оцѣпенѣнія и почувствовала смѣлость на порогѣ могилы возстать противъ мрачнаго деспотизма своей матери.
Госпожу Бертеро не страшила мысль о смерти; ее скорѣе радовала близость избавленія отъ столь безотраднаго существованія.
Чувствуя, какъ силы ее оставляли, она проникалась жалостью къ Женевьевѣ, которую должна была оставить во власти неумолимой госпожи Дюпаркъ. Что станется съ несчастною дочерью, когда матери уже не будетъ, — какія ей предстоятъ мученія въ этомъ мрачномъ домѣ, гдѣ заглушалось всякое стремленіе къ жизни и гдѣ она сама такъ ужасно страдала? Ее угнетала мысль, что она исчезнетъ, не успѣвъ ничего сдѣлать, чтобы спасти дочь и вернуть ей здоровье и счастье. Наконецъ она рѣшилась заговорить, съ трудомъ подыскивая слова и стараясь побороть свою слабость, и высказать съ ясностью то, что накопилось у нея на душѣ.
Случилось это въ тихій, дождливый сентябрьскій вечеръ. Наступали сумерки, и комната, въ которой лежала госпожа Бертеро, обставленная съ монашескою простотою, понелногу наполнялась блѣдными тѣнями надвигающейся ночи. Больная полулежала на кушеткѣ, поддерживаемая подушками; лицо ея, окаймленное бѣлыми прядями волосъ, совершенно выцвѣло и потеряло всякое выраженіе отъ той пустоты жизни, въ которой она вращалась. Женевьева сидѣла около нея въ глубокомъ креслѣ и держала въ рукахъ чашку съ молокомъ, единственную пищу, которую больная еще могла принимать. Въ домѣ царила могильная тишина; вечерній благовѣстъ въ сосѣдней часовнѣ Капуциновъ только что замеръ на пустынной площади передъ домомъ.
— Милая моя дочь, — медленно проговорила госпожа Бертеро своимъ ослабѣвшимъ голосомъ, — мы теперь однѣ съ тобою, и я прошу, выслушай меня: мнѣ надо многое сказать тебѣ, а времени осталось слишкомъ мало.
Женевьева хотѣла остановить ее, боясь, что такое усиліе будетъ пагубно для больной, но она невольно замолкла передъ рѣшительнымъ движеніемъ больной и только спросила:
— Мама, ты хочешь говорить со мною наединѣ? Отослать Луизу?
Госпожа Бертера съ минуту колебалась. Она обратила свой взоръ на молодую дѣвушку, такую стройную и красивую, съ отважнымъ взглядомъ прекрасныхъ глазъ, которые смотрѣли на нее съ такимъ искреннимъ участіемъ, и пробормотала:
— Нѣтъ, пусть Луиза останется здѣсь. Ей семнадцать лѣтъ: она должна знать. Дорогая крошка, приди, сядь здѣсь у моихъ ногъ.
Когда молодая дѣвушка исполнила ея желаніе, больная взяла ее за руку и продолжала:
— Я знаю, что ты — благоразумная и мужественная, а если я прежде и осуждала тебя, то теперь вполнѣ одобряю твою искренность… Видишь ли, приближаясь къ смерти, я вѣрю и преклоняюсь одной добротѣ.
