Старый накормил собаку, курам дал зерна и пошел в дом. И так каждый день – собака, куры… Одно и то же. Такова жизнь. Сколько миллионов лет ночь сменяется днем, день – ночью. Без постоянства нельзя. В постоянстве – уверенность в завтрашнем дне. Так понимал Старый постоянство. Он налил чай, сел за стол. Есть совсем не хотелось. Через силу Старый выпил чай, съел кусок хлеба с маслом. Если совсем ничего не есть, так можно и ноги протянуть раньше времени. Хоть корку хлеба надо съесть. А так с чего браться энергии? Потом Старый достал из буфета в комнате электробритву и встал перед зеркалом на кухне. Старый редко смотрелся в зеркало: смотреть было не на что – немощь. Волос на голове редкий, зато щетина была густая и колючая, как иголки, и белая, как снег. Раньше, молодым, Старый все носил в кармане зеркало, следил за собой. И одевался он хорошо. Раньше все было по-другому, и жизнь, кажется, была другой, лучше. И хлеб был пышней.
Старый надел белую рубашку, джемпер и синие в полоску брюки. Нарядился. Старый давно уже ничего из одежды себе не покупал. Все было. Раньше много всего надо было. Особенно быстро снашивалась обувь. Теперь ничего не надо. Три пары туфлей в чулане лежали. Носить не сносить. Со стрижкой, конечно, можно было повременить. Не к спеху. Не зарос. Волосы росли медленно, были редкие. Можно было сходить к Сапуновой. Она постригла бы на дому. Женщина она была немолодая, на пенсии, раньше работала в парикмахерской. К ней многие ходили. Старый хотел, чтобы был одеколон, кресло, белая накидка, все чин чином, как у людей. Может, это была блажь? Может быть. Старый человек – чудной.
Парикмахерская была за военкоматом. Это недалеко. Старый еще некоторое время думал – идти, не идти. Волос был не длинный, если сзади только. Молодым он всегда коротко постригался. Идти, не идти? Собрался – значит, надо идти, негоже с полдороги поворачивать. Старый надел полушубок, шапку и вышел на улицу. Неприятно, точно стекло, хрустел, ломался под ногами в лужах лед. Было скользко. Старый шел осторожно, обходил все опасные места. Упасть – легко, встать – трудно. Да и торопиться было некуда – на тот свет если только. В прошлом году в это время снега почти не было.
Раз на раз не приходится. А может, солнце того… Старый читал в газете, что солнце постепенно остывает.
Вот и военкомат. Старый остановился передохнуть. Путь недолгий, а тяжело. Военкомат был все тот же, то же серое двухэтажное здание, та же вывеска с серыми буквами. Ничего не изменилось с того времени, когда Старый призывался на срочную службу. Даже не верилось. Столько лет прошло.
В парикмахерской все было по-новому. Каждый год что-нибудь да менялось. Были новые кресла, мебель. Стены сделаны под дерево. На стрижку была очередь. Старый не помнил такого, чтобы свободно было, без очереди. В очереди Старый был четвертым. Работали два мастера. Обе женщины, в белых халатах, как врачи. У окна стригла блондинка, совсем еще девчонка. Голосистая и с гонором. Огонь девка! Старый засмотрелся. Второй мастер была женщина в годах, чернявая, полная. Лицо круглое, глаза большие, навыкате. Звали ее Людмила. Так к ней обращалась девчонка. К Людмиле хотел попасть Старый. Как он хотел – так и получилось. Повезло. Везение – понятие относительное. Оно само не приходит, надо определенные усилия, толчок. Старый понимал, что как клиент не подарок. И причиной тому была старость, немощь. На негнущихся ногах Старый добрался до кресла, осторожно сел и в страхе, что Людмила откажется стричь, скажет «волос нет», втянул голову в плечи. Людмила взяла расческу, причесала. «Чего расчесывать? – сердился Старый. – Стригла бы сразу». Скоро Старый забыл о страхе, вспомнил старуху, молодое время. У Людмилы были такие же добрые руки, как у старухи. Нежные белые руки Людмилы, точно две большие птицы, порхали над головой. Чудно все это было как-то.
Старуха
В пятнадцать минут шестого он был уже в гараже, пока поставил машину – пять тридцать. Тридцать минут переработки. Раньше никак нельзя было: выходило ровно шесть рейсом, ни больше ни меньше. Начальник обещал оплатить.
