| What you hear is not indignation - it's gloating. | То, что мы слышим, не негодование, это глумление. |
| Any illiterate maniac, any worthless moron who commits some revolting murder, gets shrieks of sympathy from us and marshals an army of humanitarian defenders. | Любой безграмотный маньяк, идиот, совершивший отвратительное убийство, находит в нас проявление симпатии и целую армию защитников-гуманистов. |
| But a man of genius is guilty by definition. | Но гений виновен по определению. |
| Granted that it is vicious injustice to condemn a man simply because he is weak and small. | Всеми признано, что порочно клеймить человека просто за то, что он мал и слаб. |
| To what level of depravity has a society descended when it condemns a man simply because he is strong and great? | До какой же степени должно опуститься общество, чтобы клеймить человека только за то, что он силён и велик. |
| Such, however, is the whole moral atmosphere of our century - the century of the second-rater." | Но такова тем не менее в целом моральная атмосфера нашего века - века эпигонов". |
| "We hear it shouted," said another Wynand editorial, "that Howard Roark spends his career in and out of courtrooms. | "Мы слышим крики, - говорилось в другой передовице Винанда, - что Говард Рорк проводит время в судах или в ожидании судов. |
| Well, that is true. | Что ж, это правда. |
| A man like Roark is on trial before society all his life. | Человек, подобный Рорку, предстаёт перед судом общества всю свою жизнь. |
| Whom does that indict - Roark or society?" | Но кто в этом виновен - Рорк или общество?" |
| "We have never made an effort to understand what is greatness in man and how to recognize it," said another Wynand editorial. | "Мы никогда не поднимались до попытки понять, что такое человеческое величие и как его распознать, - говорилось ещё в одной статье Винанда. |
| "We have come to hold, in a kind of mawkish stupor, that greatness is to be gauged by self-sacrifice. | - Мы в каком-то тошнотворном приступе сентиментальности пришли к выводу, что величие состоит в постоянном самопожертвовании. |
| Self-sacrifice, we drool, is the ultimate virtue. Let's stop and think for a moment. | Самопожертвование, истекаем мы слюной, - это высшая добродетель. |
| Is sacrifice a virtue? | Но разве жертвенность - добродетель? |
| Can a man sacrifice his integrity? | Может ли человек жертвовать своей целостностью? |
| His honor? | Своей честью? |
| His freedom? | Своей свободой? |
| His ideal? | Своим идеалом? |
| His convictions? | Своими убеждениями? |
| The honesty of his feelings? | Чистотой своих чувств? |
| The independence of his thought? | Свободой мыслить? |
| But these are a man's supreme possessions. | Всё это - высшие достижения личности. |
| Anything he gives up for them is not a sacrifice but an easy bargain. | И жертва ради них - не жертва, а благо. |
