| They were repeated. It was repeated also that he had thrown an inkstand at the face of a distinguished banker who had asked him to design a railroad station in the shape of the temple of Diana at Ephesus. | Его слова незамедлительно воспроизводились наряду с рассказами о том, как он бросил чернильницу в лицо известнейшему банкиру, когда тот попросил его спроектировать железнодорожный вокзал в форме храма Артемиды Эфесской. |
| The banker never came back. | Банкир больше к Камерону не обращался. |
| There were others who never came back. | И не он один. |
| Just as he reached the goal of long, struggling years, just as he gave shape to the truth he had sought - the last barrier fell closed before him. | Едва лишь замаячила вдали цель, к которой Камерон шёл долгие и трудные годы, едва лишь истина, которую он искал, стала приобретать осязаемые формы, как перед ним опустился последний шлагбаум. |
| A young country had watched him on his way, had wondered, had begun to accept the new grandeur of his work. | В молодой стране, наблюдавшей за его безумной карьерой, удивлявшейся и восхищавшейся, начал было прививаться вкус к величию его творений. |
| A country flung two thousand years back in an orgy of Classicism could find no place for him and no use. | Но в стране, отброшенной на два тысячелетия назад в безудержном приступе классицизма, ему не было места, такой стране не было до него дела. |
| It was not necessary to design buildings any longer, only to photograph them; the architect with the best library was the best architect Imitators copied imitations. | Теперь стало вовсе не обязательно проектировать дома, достаточно было их сфотографировать. Архитектор с наилучшей библиотекой признавался наилучшим архитектором. Подражатели подражали подражаниям. |
| To sanction it there was Culture; there were twenty centuries unrolling in moldering ruins; there was the great Exposition; there was every European post card in every family album. | И всё это благословлялось от имени Культуры с большой буквы; из руин поднялись двадцать веков; торжествовала великая Выставка; а в каждом семейном альбоме появились европейские цветные открытки на любой вкус. |
| Henry Cameron had nothing to offer against this; nothing but a faith he held merely because it was his own. | Этому Генри Камерон ничего противопоставить не мог. Ничего, кроме веры, которой он держался только потому, что сам её основал. |
| He had nobody to quote and nothing of importance to say. | Ему некого было цитировать и нечего сказать. |
| He said only that the form of a building must follow its function; that the structure of a building is the key to its beauty; that new methods of construction demand new forms; that he wished to build as he wished and for that reason only. | Он всего лишь говорил, что форма здания должна отвечать его назначению; что конструкция здания - это ключ к его красоте; что новые методы строительства требуют новых форм; что он хочет строить так, как ему вздумается, и только по этой причине. |
| But people could not listen to him when they were discussing Vitruvius, Michelangelo and Sir Christopher Wren. | Но как могли люди прислушаться к нему, когда они обсуждали Витрувия, Микеланджело и сэра Кристофера Рена? |
| Men hate passion, any great passion. | Люди ненавидят страсть, особенно страсть великую. |
| Henry Cameron made a mistake: he loved his work. | Генри Камерон совершил ошибку - он страстно полюбил свою работу. |
| That was why he fought. | Поэтому и сопротивлялся. |
