Александр перестал осознавать, какую опасность для него представляет человек напротив. Ярость ослепила его, и он почти прокричал:
– Вы не станете мне близки, даже если подарите все деньги мира и вернете того, кто мне дорог! Никогда, никогда не бывать этому!
– Чего вам стоит хотя бы сделать вид, что я вам небезразличен?
– Вы мне действительно небезразличны, иначе я не стал бы вас проклинать. Найдите себе другую жертву.
– Мне не нужны жертвы, я лишь хочу благосклонности от вас…
– Почему?! – подскочил он с места, и Дирк неосознанно вжался в спинку кресла. – Почему вы прицепились ко мне? Почему никак не оставите в покое? О нет, стойте, я, кажется, знаю. Вам было завидно все это время. Вам хотелось недоступного. Вы хотели этого так сильно, чтобы всего лишь потешить свое скучающее эго, и озвучили то унизительное вознаграждение за деньги. Вы завидовали Каспару, дождались его гибели и вот теперь пришли забрать то, что, считаете, принадлежит вам по праву. Но на деле я вам не нужен. Все это – ваш идиотский азарт! Стремление завладеть запретным и неподкупным. Вот что я вам скажу: такое отношение к людям – это не любовь и не ее уродливое подобие. Вы даже не понимаете этого – так черна ваша душа! Я безмерно рад тому, что вы скоро подохнете, и молю бога, чтобы ни один человек на земле не проявил к вам сострадание и человечность, пока вы не испустите свой последний вздох. Вы не достойны ничего светлого, ничего доброго. Вы заслужили участи куда страшнее, чем та, которую уготовил вам господь на этой земле, и меня тешит мысль, что худшие муки у вас только впереди.
Глаза Дирка помутнели от гнева. Он не заметил, как вскочил на ноги и ударил Александра по лицу, прорычав в бешенстве:
– Мне надоели ваши препирания!
Александр коснулся горящей щеки, не смея поднять голову. Отвага моментально отступила, и ужас снова овладел им.
Знать о себе такую жалкую правду Дирку Марголису было стыдно, невыносимо до дрожи в поджилках. Ее он смог бы стерпеть даже из уст сына, к чьим колкостям и унижениям давно привык. Но услышать такое от Александра – второго после Саши, которому он позволял так с собой обращаться, – оказалось особенно унизительно, за гранью его терпения и понимания. Невозможно уложить в голове, что тот так легко его раскусил. И вот теперь Александр знал, какое жалкое существо таится за ширмой богатства и высокомерия. Не просто знает, но и злорадствует, тыча правдой в лицо. Самолюбивый богач, нуждающийся в любви. Настолько черствый и жестокий, что не видит разницы между принуждением к любви и любовью настоящей, и все же отчаянно нуждается в ней. Какой позор!
Дирк прижал его к стене. Торжественная улыбка искривила лицо Марголиса, и вокруг рта проступили глубокие морщины.
Вот он, Александр. Даже тяготы жизни, нездоровая бледность и круги под глазами не лишили его того очарования, которое намертво приковало внимание Дирка. Такой хрупкий, что стоит лишь немного надавить, и он сломается.
Но что-то было не так, Дирк отчетливо это осознавал. Глаза юноши, обычно такие яркие и живые, посерели и заполнились горючими слезами. Тело его после нескольких бесполезных попыток высвободиться обмякло, и в ожидании своей участи, похоронив всякую надежду на спасение, он испустил обреченный вздох. Это жалкое зрелище что-то всколыхнуло в Дирке, и он замер в паре сантиметров от юношеского лица. Ясность ума вернулась к нему, и все, что он сделал, уже воспринималось не как презираемый им акт насилия, которое не страшился практиковать его отец. Неужели сам Дирк стал как он? Неужели начал относиться к этому юноше так же, как когда-то Гедалия отнесся к его матери, прежде чем задушить на глазах ребенка?
Это окончательно вернуло ему рассудок.
Марголис неловко отступил, и стоило Александру почувствовать, как ослабевает хватка на запястьях, как он сжался и отступил.
– Я… я бы никогда не сделал с вами такое.
В жизни Дирк не поднимал ни на кого руки, как и не принуждал силой сблизиться с ним. И вот он впервые покусился на человека против его воли, зная, что встретит сопротивление. Не думая ни о чем, кроме как о том, чтобы хоть так почувствовать с ним душевную близость. Иначе он не представлял, как это сделать, и поначалу ему и в голову не пришло, насколько это неправильно.
Таблетки. Он забыл выпить свои таблетки.
Они возвращали на место слетевшие механизмы его сознания, винтик за винтиком, так складно и точно, что ни у кого не было сомнений в его вменяемости.
И вот его впервые застали таким, каким он всегда и был – одуревшим и не отдающим себе отчет в том, что творит. Таким же, каким был Гедалия. Старый извращенец.
– Мне очень жаль.
Дирк нащупал во внутреннем кармане пиджака блистер, выдавил таблетку на ладонь и поспешно закинул в рот.
Александр смотрел куда-то вниз невидящими глазами, еле дыша.
Дирк хотел что-то объяснить. Чувствовал, что должен. Но знал: что бы ни сказал, дороги назад уже нет. Теперь любые его слова, даже самые ласковые и добрые, будут восприняты не лучше, чем угрозы. Теперь-то он в самом деле потерял возможность быть признанным королем.
