Французы почти оправдали ожидания Гитлера. Бонне всегда хотел бросить поляков на произвол судьбы. Его возмущало, как они повели себя во время Чехословацкого кризиса; по вопросу Данцига он принимал доводы немцев; в польскую армию не верил. Русские, напоминал Бонне, заявляли, что не могут воевать против Германии в отсутствие общей границы; если Германия захватит Польшу, такая граница появится, так что можно будет оживить и реально задействовать Франко-советский пакт. 23 августа, когда стало известно о визите Риббентропа в Москву, Бонне попросил Даладье созвать комитет национальной обороны. Там он намекнул на свою позицию: «Должны ли мы слепо следовать условиям нашего союза с Польшей? Не лучше ли, напротив, подтолкнуть Варшаву к компромиссу? Так мы выиграем время, чтобы завершить оснащение армии, укрепить нашу боеспособность и улучшить дипломатическую позицию, получив в итоге возможность эффективнее противостоять Германии, если она впоследствии выступит против Франции». Но Бонне не был бойцом, пусть даже и за мир. Решения он оставлял другим. Генералы отказывались признавать военную слабость Франции, ответственность за которую несли они сами; возможно, они ее и не осознавали. Гамелен заявил, что французская армия «готова» (что бы это ни значило); а потом добавил, что Польша продержится до весны, а к тому моменту Западный фронт будет уже неприступным{29}. Никто не поднял вопроса о реальной возможности помочь Польше. Очевидно, все присутствующие полагали, что французская армия будет просто держать линию Мажино, несмотря на то что Гамелен обещал полякам некое наступление. Не обсуждалась ни политическая стратегия, ни даже необходимость предупредить поляков о том, в какой опасности они находятся. Поляки были вольны поступать как им вздумается – сопротивляться Гитлеру или договариваться с ним. Что еще примечательнее, французы решили не обращаться к Британии и не проводить никаких встреч на уровне министров, которые были так характерны для периода Чехословацкого кризиса. Британцы тоже были вольны сопротивляться Гитлеру или договариваться с ним, не имея никакой информации ни о намерениях, ни о силах французов. Однако британское решение связывало и Францию. В зависимости от того, что предпочтет Лондон, французам пришлось бы либо окончательно уйти из Восточной Европы, либо практически в одиночку нести бремя большой европейской войны. Французы хранили полное молчание в диалоге с британцами и поляками и почти полное – в диалоге с немцами. Даладье направил Гитлеру письмо с предостережениями, а в остальном за ту неделю, которая на многие годы вперед определила судьбу Франции, французские государственные деятели не сделали ровным счетом ничего.
Это была странная пассивность, но не более странная, чем политика Франции в предшествующие годы. Французы все время не знали, какой путь выбрать. Они не хотели отказываться от урегулирования 1919 г. и в то же время ощущали, что не способны его защитить. Точно так же они вели себя и в вопросе о перевооружении Германии. Они не хотели с ним смириться, но не могли отыскать способ его предотвратить. То же самое было и с Австрией: французы повторяли свое «нет», пока не случился аншлюс. Если бы не вмешательство Великобритании, в Чехословакии повторилась бы та же история. В тот момент британцы настояли на капитуляции, и французы уступили. Теперь же никаких указаний из Лондона не поступало, и Даладье, самый типичный из всех французских политиков, вновь погрузился в строптивое молчание. Данциг заботил французов не больше немецкоязычных районов Чехословакии; но они не хотели собственными руками разрушать то, что когда-то выстроили. Они хотели так или иначе положить всему этому конец.