Решение оставалось исключительно за правительством Британии. Британская политика тоже, казалось, потерпела крах; об англо-советском союзе можно было забыть. Но это было фундаментальным недопониманием британской позиции, недопониманием, которое в неменьшей степени, чем все иные факторы, и привело ко Второй мировой войне. Союз с Советской Россией был политикой оппозиции – политикой лейбористов, Уинстона Черчилля и Ллойд Джорджа. Это они настаивали, что сопротивление Гитлеру возможно лишь в том случае, если Советская Россия окажется на стороне западных держав. Правительство не разделяло этой точки зрения. Оно никогда не придавало союзу с Россией практической важности; оно оказалось втянуто в переговоры без всякого своего желания, подталкиваемое настроениями в парламенте и в стране. Министры испытали облегчение, когда эти переговоры сорвались, радуясь и возможности сказать своим критикам «Мы же вам говорили», и избавлению от неловкой ситуации. Рядовые депутаты-консерваторы шли дальше. Многие из них одобрительно воспринимали Гитлера как борца с большевизмом; теперь же он стал в их глазах предателем дела западной цивилизации. В тот же момент, когда консерваторы ополчились против Гитлера, лейбористы с почти таким же ожесточением ополчились против Сталина; они решили показать, что уж они-то искренни в своем антифашизме, даже если это означало поддержать Чемберлена. По всем рациональным расчетам Германо-советский пакт должен был обескуражить британский народ. Но Ллойд Джордж был практически единственным, кто произвел такие расчеты. Во всех остальных Пакт пробудил решимость, какой британцы не демонстрировали уже два десятилетия. 22 августа кабинет министров к восторгу всего общества принял решение не отступать от своих обязательств перед Польшей.
Как эти обязательства могут быть выполнены, не обсуждалось; на самом деле выполнить их не было никакой возможности. К военным экспертам даже не обращались, разве что для обсуждения вопроса о противовоздушной обороне Лондона. Британское правительство все еще мыслило категориями политики, а не активных действий. Его политика не поменялась: с одной стороны, недвусмысленные предупреждения Гитлеру, что, если он нападет на Польшу, ему грозит общеевропейская война; с другой – столь же настойчивые заверения, что если он будет действовать миром, то может рассчитывать на уступки. Британцы твердо определились с этой стратегией. Поэтому они не обсуждали с французами практическую возможность ведения войны и не спрашивали у поляков, на какие уступки те могут пойти. Более того, они были полны решимости пойти на уступки даже через голову поляков, если Гитлер будет вести себя разумно. Британское правительство по-прежнему соглашалось с Гитлером по вопросу Данцига. Но даже в тот момент вопрос о Данциге оставался официально не поднятым. Гитлер ждал предложений, чтобы потребовать больше; британцы ждали требований, чтобы поторговаться. Кто бы ни сделал первый шаг, тот бы и проиграл; поэтому никто его и не делал. Британское правительство нашло срединный путь: предостеречь Гитлера от войны и одновременно намекнуть на преимущества, которые даст ему мир. Первоначально они хотели послать специального эмиссара – на этот раз не Чемберлена, а, возможно, генерала Айронсайда. Но после заключения Германо-советского пакта события развивались так быстро, что это оказалось невозможным. Послание поручили доставить послу Невилу Гендерсону, который 23 августа вылетел в Берхтесгаден.