Но чего Гитлер мог надеяться добиться этим предложением в сложившихся обстоятельствах? Гендерсон обещал вылететь в Лондон утром 26 августа; а к тому времени наступление на Польшу уже должно было начаться. Может, Гитлер говорил исключительно для протокола – чтобы обелить себя в глазах потомков или даже чтобы очистить собственную совесть? Или он позабыл о своем графике, не понимая, что приказы, раз отданные, в конечном итоге будут выполнены? Последнее объяснение кажется более вероятным. Всю вторую половину дня 25 августа Гитлер метался по имперской канцелярии, не зная, что предпринять. В три часа пополудни он подтвердил, что приказ о нападении на Польшу должен быть приведен в исполнение. Три часа спустя прибыл итальянский посол Бернардо Аттолико с сообщением от Муссолини: хотя Италия безоговорочно поддерживает Германию, она не сможет помочь ей «военными средствами», если только Германия тотчас же не обеспечит все ее потребности в снаряжении и сырье; а доставленного позже списка этих потребностей, по словам Чиано, «хватило бы, чтобы прикончить быка, если бы бык умел читать». Муссолини до последнего корчил из себя сильного лидера; теперь, когда война стала неизбежной, он тут же дезертировал. За этим ударом сразу же последовал другой. Риббентроп доложил, что в Лондоне только что было подписано официальное соглашение между Великобританией и Польшей. Гитлер вызвал Кейтеля, начальника верховного командования вооруженных сил: «Остановите все сейчас же, немедленно перехватите Браухича [главнокомандующего сухопутными войсками]. Мне нужно время для переговоров». Новые приказы были разосланы вскоре после семи вечера. Преждевременное наступление было так же стремительно отменено.
Это еще один загадочный момент. Почему Гитлер в последний момент сдал назад? Неужели он струсил? Неужели эти два события – нейтралитет Муссолини и англо-польский союз – застали его врасплох? Сам он, со свойственной политикам склонностью перекладывать вину на других, немедленно обвинил Муссолини: известие о решении Италии не воевать придало британцам сил, когда они были уже на грани капитуляции. Это полная чушь. Британцы ничего не знали о решении Муссолини, когда подписывали соглашение с Польшей, хотя и могли о чем-то догадываться. Да и сам договор с Польшей вовсе не был предназначен для того, чтобы произвести впечатление в этот конкретный момент. Заключение соглашения откладывалось на время переговоров с Советской Россией; когда они сорвались, в дальнейших проволочках смысла не было, и как только удалось уладить все формальности, британцы его подписали. Они не знали, что Гитлер назначил кульминацию кризиса на 25 августа. Они думали о первой неделе сентября; да и сам Гитлер долго ориентировался на 1 сентября. Вероятно, именно этим объясняется его нерешительность 25 августа. Перенос наступления на эту дату был «пробным шаром», дополнительным вызовом, подобно его преувеличенному упрямству в Годесберге в прошлом году. К тому же для возвращения к первоначальной дате имелись веские военные причины и помимо дипломатических событий 25 августа. В этот день западная граница Германии оставалась практически незащищенной. Вероятно, Гитлер к тому времени осознавал, что какая-то война с западными державами все-таки маячит на горизонте. Но, скорее всего, он сказал Кейтелю правду: ему нужно было время для переговоров.
Британцы тоже стремились к переговорам. Подписание Англо-польского соглашения было подготовкой к ним, а не твердым решением вступить в войну. Существуют явные свидетельства того, что британцы не воспринимали союз с Польшей так уж всерьез. Свой вариант текста они составляли таким образом, чтобы он не противоречил англо-советскому союзу, который к тому времени уже не стоял на повестке дня. В неразберихе, последовавшей за заключением Германо-советского пакта, в текст договора были включены пункты и из польского варианта; и один из них содержал обязательство, от которого британцы до того уклонялись, – соглашение теперь полностью распространялось на Данциг. Но буквально в момент подписания союзного договора некий чиновник министерства иностранных дел Великобритании составил «возможные ответные предложения герру Гитлеру», где говорилось, что Данциг должен иметь «право определять свою политическую принадлежность» при условии признания экономических прав Польши{36}; сам Галифакс заявил польскому послу, что «польское правительство совершит большую ошибку, если попытается занять позицию, которая исключает дискуссию о мирном изменении статуса Данцига»{37}. Таким образом, британское правительство и Гитлер были близки к согласию относительно того, чем должен закончиться кризис; не в ногу тут шли поляки. Однако проблема заключалась не в том, чем должны закончиться переговоры, но в том, как им начаться; и для нее решения найдено не было.