Это был неудачный выбор. Гендерсон, несомненно, старался говорить твердо, но душа у него к этому не лежала. С последовательностью, достойной лучшего применения, он по-прежнему считал, что поляки не правы. Он хотел, чтобы их заставили уступить, как годом ранее заставили уступить чехов. За несколько дней до этого он писал своему другу из министерства иностранных дел: «История рассудит, что главной причиной войны стала пресса… Что касается требований по Данцигу и Польскому коридору, то из всех немцев, хочешь верь, хочешь нет, Гитлер – самый умеренный… В прошлом году мы не могли припугнуть Бенеша, пока не оказались на грани войны. Так и сейчас мы не можем припугнуть Бека»{30}. И уж точно он не мог припугнуть Гитлера. Хотя он добросовестно передал британское послание, он заодно продемонстрировал британскую готовность пойти на мировую. Он совершенно правдиво сказал Гитлеру: «Доказательством дружбы Чемберлена является тот факт, что он отказался ввести Черчилля в кабинет министров», а потом заявил, что враждебное отношение к Гитлеру в Великобритании – дело рук евреев и врагов нацистов, что в точности соответствовало мнению самого Гитлера{31}. Столкнувшись с таким нерешительным противником, Гитлер куражился и бушевал. Когда Гендерсон вышел за дверь, Гитлер хлопнул себя по ляжке и сказал: «Чемберлен не переживет этого разговора; его кабинет падет сегодня же вечером»{32}. Гендерсон повел себя точно так, как хотел Гитлер. Сразу же по возвращении в Берлин он написал Галифаксу: «Я с самого начала считал, что поляки ведут себя в высшей степени глупо и безрассудно». И далее: «Лично я больше не вижу никакой надежды избежать войны, если только польский посол не получит инструкций сегодня или самое позднее завтра просить личной аудиенции у Гитлера»{33}.
Однако события, развернувшиеся в Англии, не оправдали ожиданий Гитлера. Скорее наоборот. На заседании 24 августа парламент единодушно одобрил то, что депутаты сочли твердой позицией правительства. Гитлера начали одолевать сомнения: видимо, чтобы добиться от Британии уступок, на которые он по-прежнему рассчитывал, нужно было что-то еще. 24 августа Гитлер вылетел в Берлин. По его указанию Геринг вызвал к себе шведа Далеруса и отправил того в Лондон с неофициальной просьбой о британском посредничестве. Это была хитрая западня: если бы британцы отказались, Гитлер мог сделать вид, что он им ничего не предлагал; если бы они уступили, то были бы принуждены оказать давление на Польшу. Тем же вечером Гитлер провел совещание с Герингом, Риббентропом и верхушкой вермахта. Продолжать ли реализацию плана нападения на Польшу, которое должно было начаться уже через 36 часов? Гитлер заявил, что предпримет еще одну попытку вбить клин между западными державами и их польскими союзниками. Эта попытка приняла форму «последнего предложения», переданного Гендерсону вскоре после полудня 25 августа. Германия, заявил Гитлер, намерена «устранить эти македонские условия на [своей] восточной границе»[60]. Проблема Данцига и Польского коридора должна быть решена, хотя он так и не сказал, как именно. И когда она будет решена, Германия обратится к Англии со «всеобъемлющим предложением»: она гарантирует безопасность Британской империи, согласится на разумное ограничение вооружений и еще раз подтвердит, что западная граница рейха – окончательная{34}. Гендерсон, как обычно, был впечатлен. Гитлер, по его словам, «говорил со всей серьезностью и прямотой»{35}. Позднее это предложение Гитлера списывали со счетов как мошенническое; и в каком-то смысле так оно и было. Непосредственной его задачей была изоляция Польши. Но это предложение также отражало неизменную политику Гитлера: хотя он действительно хотел получить свободу действий, чтобы устранить ограничения на востоке – ограничения, которые просвещенное общественное мнение Запада тоже признавало нетерпимыми, – амбиций, направленных против Великобритании и Франции, у него не было.