Но конкретно в Европе решающее значение имел уровень сухопутных вооружений, и здесь паритет как цель вводил в заблуждение больше обычного. В Первую мировую войну обороняющаяся сторона имела огромное преимущество перед наступающей: атакующим войскам для победы требовалось превосходство в три, если не в пять раз. Французская кампания 1940 г., казалось, опровергла этот опыт: немцы одержали решительную победу, не имея значительного превосходства ни в живой силе, ни в технике. Но в действительности эта кампания не доказала ничего, кроме того факта, что даже достаточно подготовленные к обороне армии можно обречь на уничтожение, если командовать ими достаточно плохо. Позже Большой коалиции из Великобритании, Советской России и США пришлось дождаться превосходства в пять к одному, прежде чем она смогла одержать победу над Германией. Таким образом, если Великобритания и Франция рассчитывали исключительно обороняться, им было бы достаточно весьма небольшого наращивания сухопутных вооружений, и такое наращивание было более чем достигнуто между 1936 и 1939 гг. С другой стороны, если они хотели разбить Германию и вернуть себе то триумфальное господство, которым обладали в 1919 г., им пришлось бы нарастить свои вооружения не в два раза, а в шесть или даже в десять, что совершенно немыслимо. Никто этого не понимал. Люди цеплялись за обманчивую концепцию паритета, полагая, что он каким-то образом обеспечит им не только безопасность, но и могущество. Министры говорили об «обороне», подразумевая при этом, что успешная оборона равна победе; их критики полагали, что успешная оборона либо невозможна, либо ничем не лучше поражения. Поэтому простого ответа на вопрос «Были ли Британия и Франция достаточно вооружены в 1939 г.?» не существует. Они были достаточно хорошо вооружены для обороны – при условии разумного использования имеющихся ресурсов; они были вооружены недостаточно, чтобы помешать расширению сферы германского господства в Восточной Европе.
Что касается одной конкретной разновидности вооружений, там обычный расчет «три к одному», казалось, не действовал. Речь идет о всеобщем убеждении, что против атаки с воздуха защиты не существует. Болдуин выразил эту идею фразой «Бомбардировщик всегда прорвется». Предполагалось, что сразу же после начала войны массированные воздушные бомбардировки сровняют с землей все крупные города, и британское правительство, исходя из этого представления, готовилось к тому, что за первую неделю войны в одном только Лондоне будет больше жертв, чем в реальности понес весь британский народ за пять долгих лет войны. Единственным ответом должен был стать «фактор сдерживания» – группировка бомбардировщиков, не уступающая по численности вражеской. Ни Великобритания, ни Франция не обладали такой группировкой ни в 1936 г., ни даже в 1939-м, чем во многом и объяснялась нерешительность их государственных деятелей. Все эти расчеты оказались неверны. Немцы вообще не собирались полагаться на бомбардировки как таковые. Их ударная авиация должна была оказывать поддержку армии на земле, а воздушные налеты на Великобританию летом 1940 г. стали чистой импровизацией. Отпор немцам дали – и одержали над ними победу – не британские бомбардировщики, а истребительная авиация, которую до войны ни во что не ставили и которой почти не уделяли внимания. Когда англичане, в свою очередь, приступили к бомбардировкам Германии, это принесло больше вреда им самим, чем немцам, – в том смысле, что Британия потратила больше персонала и техники, чем уничтожила немецких. Никто не мог этого понять до начала событий, а многие, впрочем, не поняли и после их завершения. Предвоенные годы прошли под гнетом чудовищного заблуждения.