Однако для объяснения событий 1936–1939 гг. мы не можем удовольствоваться лишь утверждением, что Великобритания и Франция были готовы к войне хуже Германии и Италии, – это было бы упрощением. Безусловно, правительствам нужно взвешивать свои силы и ресурсы, прежде чем принимать решение о действии или бездействии, но они так почти никогда не поступают. В реальной жизни правительства, которые ничего делать не хотят, непоколебимо уверены в слабости своей страны; но если они рвутся в бой, то тут же приобретают столь же непоколебимую уверенность в том, что сильны как никогда. Например, Германия в 1933–1936 гг. была готова к большой войне ненамного лучше, чем до прихода Гитлера к власти. Разница заключалась в том, что у Гитлера – в отличие от его предшественников – нервы были крепче. С другой стороны, у британского правительства в марте 1939 г. не было оснований полагать, что Великобритания сможет справиться с опасностями войны лучше, чем до того, – с технической точки зрения все было скорее наоборот. Что изменилось, так это психологическая составляющая – правительство обуял приступ неуступчивости столь же безрассудной, как и предшествовавшая ей нерешительность. Нам почти неизвестны случаи, когда власти демократических стран (а если уж на то пошло, то и диктатур) беспристрастно выслушивали советы своих военных экспертов, прежде чем избрать ту или иную стратегию. Наоборот, они сначала определяют стратегию, а уж потом обращаются к экспертам за формальными аргументами, с помощью которых эту стратегию можно оправдать. Так было с колебаниями британцев и французов по вопросу бескомпромиссной поддержки Лиги Наций осенью 1935 г.; так было и с их нежеланием решительно выступить против диктаторов в 1936 г. Британские министры хотели мира ради спокойствия налогоплательщиков, французские – чтобы осуществить в стране социальные реформы. Оба правительства состояли из благонамеренных пожилых мужчин, которые справедливо боялись большой войны и стремились ее избежать до последней возможности; для них было естественно проводить в сфере международных отношений ту же политику компромиссов и уступок, которой они придерживались внутри страны.
Они могли бы отреагировать иначе, если бы вслед за ремилитаризацией Рейнской области Гитлер бросил новый, более непосредственный вызов существующему территориальному устройству Европы или если бы Муссолини принялся искать новых завоеваний сразу после захвата Абиссинии. Но Гитлер затих, а Италия исчерпала свои силы. Главные события 1936 г. происходили в другом месте – и были (или казались) не прямым военным столкновением, а конфликтом идеологий. В Испании началась гражданская война. В 1931 г. страна стала республикой, а в результате всеобщих выборов 1936 г. там, как и во Франции, пришла к власти коалиция радикалов, социалистов и коммунистов – еще один Народный фронт. Его программа была скорее антиклерикальной и демократической, чем социалистической. Но даже этого оказалось достаточно, чтобы возмутить влиятельные группы старого порядка – монархистов, милитаристов и фашистов. Планы антидемократического мятежа были разработаны еще в 1934 г. и получили весьма туманное благословение Муссолини. В июле 1936-го эти планы реализовались в виде полномасштабного вооруженного восстания. В тот момент повсеместно считалось, что это очередной этап продуманной стратегии фашистской экспансии. Первым шагом тут стала Абиссиния, следующим – ремилитаризация Рейнской области, а теперь, значит, пришел черед Испании. Испанских мятежников воспринимали как марионеток фашистских диктаторов. Знание испанской истории и испанского характера должно было подсказать, что такая точка зрения глубоко ошибочна. Испанцы, даже фашиствующие, слишком горды и независимы, чтобы быть чьими-то марионетками, и, прежде чем начать действовать, они не консультировались всерьез ни с Римом, ни с Берлином. Муссолини, всегда готовый поддержать любое выступление против демократии, предоставил им аэропланы; кое-кто из немцев сочувствовал заговорщикам, но до начала мятежа Гитлер знал о нем не больше, чем любой другой.