Пойти против экономических принципов правительство Великобритании боялось даже больше, чем обидеть Гитлера. Оно все еще не разгадало секрета ящика Пандоры, открытого Шахтом в Германии, а заодно и рузвельтовским «Новым курсом» в Америке. Будучи приверженцами стабильных цен и стабильного фунта, британские государственные деятели считали увеличение государственных расходов чудовищным злом, оправданным лишь в условиях реальной войны и даже тогда нежелательным. Они не догадывались, что государственные расходы на что угодно, даже на вооружения, приводят к росту благосостояния. Как и почти все экономисты того времени, за исключением, конечно, Джона Мейнарда Кейнса, они по-прежнему относились к государственным финансам так, как будто это финансы частного лица. Когда человек тратит деньги на бесполезные вещи, у него остается меньше средств на другие цели, и «спрос» снижается. Но когда деньги тратит государство, «спрос» растет – и благосостояние общества тоже. Сейчас это очевидно, но тогда об этом почти никто знал. Прежде чем презрительно осуждать Болдуина и Невилла Чемберлена, стоить вспомнить, что еще в 1959 г. одного экономиста ввели в палату лордов за проповедь все той же доктрины государственной скупости, которая сковывала политический выбор Британии накануне 1939 г. Есть вероятность, что мы не поумнели, а просто стали больше бояться народных волнений, которые могут вспыхнуть, если экономисты добьются своего и снова возникнет массовая безработица. До 1939 г. эту безработицу считали законом природы, а правительство на голубом глазу могло утверждать, что в стране нет неиспользуемых ресурсов, когда почти два миллиона человек сидели без работы.
Здесь тоже у Гитлера имелось большое преимущество перед демократическими странами. Его главным достижением была победа над безработицей; большинству немцев не было дела до того, какими еретическими методами он этого добился – главное, что добился. Более того, даже у немецких банкиров не было никакой возможности заявить свой протест. Когда занервничал даже сам Шахт, все, что он смог, – подать в отставку, но почти никого в Германии это не взволновало. Диктатуры вроде гитлеровской способны избегать обычных последствий инфляции. Профсоюзов в стране не было, так что ничто не мешало поддерживать зарплаты на стабильном уровне, как и цены; жесткий валютный контроль, подкрепленный государственным террором и секретной полицией, препятствовал ослаблению немецкой марки. Британское же правительство по-прежнему существовало в психологической атмосфере 1931 г. и больше боялось падения фунта, чем поражения в войне. Поэтому предпринимаемые им меры по перевооружению определялись не столько стратегической необходимостью, даже если таковая и осознавалась, сколько тем, с чем может смириться налогоплательщик; а налогоплательщик, которого постоянно заверяли, что правительство уже сделало Великобританию сильной, не готов был смириться со многим. Первостепенную важность имели размер подоходного налога и настроения в лондонском Сити, перевооружение страны шло на втором месте. В таких обстоятельствах нет нужды кивать на лейбористскую оппозицию, чтобы понять, почему накануне 1939 г. Британия отставала от Германии по части подготовки к войне. Удивляться стоит скорее тому, что, когда война началась, Великобритания оказалась готова к ней настолько хорошо – это стало победой научной и технической изобретательности над экономистами.