Этим взаимным подозрениям суждено было наложить серьезный отпечаток на все дальнейшее. Пока же гражданская война в Испании вынудила британских государственных деятелей поспешить к Муссолини с просьбой об одолжении. Им казалось, что ключ к миру находится у него в руках. Одни англичане, например Ванситтарт, надеялись, что Муссолини можно будет заманить обратно во фронт Стрезы, полноценно противостоящий Гитлеру; другие, поумереннее, смирились с существованием фашистской Оси и надеялись только, что Муссолини будет сдерживать Гитлера. Муссолини с готовностью раздавал обещания, но выполнять их не торопился. Он помнил, что в прошлом Италии удавалось набирать вес, балансируя между двумя сторонами и не примыкая ни к одной; и он воображал, что руки у него по-прежнему развязаны. Однако он ожидал от британцев большего, чем они были в состоянии предложить. Те думали, что он удовольствуется славой победы в Испании; но он хотел, чтобы ему обеспечили уступки со стороны Франции, которые сделали бы Италию доминирующей силой в Средиземноморье. Еще одной помехой стали испанские республиканцы, благодаря советскому оружию лишившие Муссолини победы, которую пытались организовать англичане, и вместо этого разгромившие итальянские войска под Гвадалахарой. Но британцы не оставляли своих попыток. В январе 1937 г. Италия и Великобритания заключили свое «джентльменское соглашение»: стороны торжественно заверили друг друга, что не планируют менять сложившееся положение в Средиземноморье. В мае в Великобритании произошла смена власти. Болдуин, поднаторевший в отстранении от власти королей[38], но не добившийся равного успеха с диктаторами, ушел в отставку; кресло премьер-министра занял Невилл Чемберлен. Чемберлен был более жестким и прагматичным человеком, недовольным тем, куда двигалась внешняя политика, и уверенным, что сможет остановить этот дрейф. Соглашение с Муссолини представлялось ему насущной необходимостью. 27 июля он направил Муссолини личное послание, в котором выразил сожаление, что англо-итальянские отношения находятся на таком низком уровне, и предложил начать диалог с целью их улучшения. Муссолини любезно ответил ему собственноручно – почти как Остину Чемберлену или Рамсею Макдональду в старые времена.
Но тут случился досадный сбой. «Неопознанные» подводные лодки принялись торпедировать советские корабли, доставлявшие грузы испанским республиканцам; несколько торпед поразили британские суда. В кои-то веки британское адмиралтейство очнулось ото сна. Иден, министр иностранных дел, тоже зашевелился. До сих пор он не производил впечатления сильной личности. Несмотря на то что в кабинет министров его вознесла волна возмущения планом Хора – Лаваля, он призывал Лигу отречься от Абиссинии; он, почти не протестуя, смирился с ремилитаризацией Рейнской области; он покрывал лицемерие комитета по вопросам невмешательства. Может, конечно, он был слаб, пока Болдуин оставлял все решения за ним, но стал резок и даже тверд, когда Чемберлен взял ответственность на себя. А может, он разуверился в обещаниях Муссолини. Как бы там ни было, Великобритания и Франция созвали конференцию в Ньоне и организовали в Средиземноморье военно-морское патрулирование, которое положило конец налетам таинственных субмарин. Вот практическое доказательство – так и оставшееся единственным, – что с демонстрацией силы Муссолини был склонен считаться. Но сама по себе демонстрация ничего не могла решить. Политические причины терпеть немецкое и итальянское вмешательство в дела Испании никуда не делись. Ньонская конференция обеспечила только то, что это вмешательство не должно было вылиться в конфликт между великими державами.