В этих условиях одновременно сосуществуют интонационные и вербальные, то есть словесные нормы. Многие темы, названия, обозначения исключены из разговора. Главным образом табуированы темы, связанные с сексом, полом, запрещено к употреблению упоминание физиологических явлений, частей тела, предметов одежды, поскольку все это считалось неприличным. Также «неприличным» являлось обсуждение личных проблем, несчастий и конфликтов. Разговор должен быть легким, гладким, он не останавливается на какой-то одной теме, а «порхает», скользит по предметам, переходя от одного к другому. Он может не быть особенно интересен, но зато должен быть всем понятен, всем «по плечу». Именно таким был «жаргона большого света»: на котором говорили, ничего не выясняя, ни на чем не настаивая; не зацепившись ни за одну глубокую или оригинальную мысль, не высказывая ни в чем своего собственного убеждения, не касаясь ни жизни, ни правительства, ни науки.
Новый литературный язык, который формировался в дворянской среде, ориентировался на устную речь светской гостиной. А разговорный язык светского общества, в свою очередь, ориентировался на речь дам[37]. «Высшее общество, более чем когда, в это время было управляемо женщинами: в их руках были законодательство и расправа его», – писал Ф. Ф. Вигель. Существовало мнение, что «мужчины не в такой степени одарены способностью вести легкий разговор, как женщины». Дамы были законодательницами вкуса, сложной и тонкой «науки салонной болтовни», и потому язык гостиных, по отзывам современников, напоминал нечто, сравнимое с птичьим щебетаньем или чириканьем.
Умение держать салон, по словам П. А. Вяземского, «преимущественно принадлежит французскому, то есть парижскому общежитию… Замечательно, что последними представительницами этого искусства в Европе едва ли по преимуществу не были русские дамы…». Блестящими хозяйками гостиных были Е. И. Трубецкая А. О. Смирнова-Россет, С. Н. Карамзина. Блестящими были и посетители салонов – своим красноречием очаровывали дам П. А. Вяземский, П. Б. Козловский, а гениальность А. С. Пушкина, как свидетельствовали современники, выражалась не только в его произведениях, но и в беседе, особенно с дамами: его беседа «стоила его произведений». Сам Александр Сергеевич называл это «врать с женщинами».
Внешняя привлекательность, «вежливые приемы», образованность, «навыки французского общежития» – такими достоинствами должна была обладать хозяйка салона, но самым главным из них является умение «красиво и легко говорить»: в свете «единственное действенное средство снискать уважение – изысканные речи и благородные манеры». «Недостаточно довольствоваться тем, чтобы просто слушать и следить за разговором; тут нужно пытаться вставить свое слово, умея в то же время подчиняться разговору и иногда из него выходить».
В свете говорили на французском языке. Иностранный язык был знаковым для этикета, воспринимался как символ, обязательный атрибут дворянского обихода, позднее – любого светского, «хорошего» воспитания. Французский язык задавал нужную степень ритуализации, что в максимальной степени отвечало самой сущности салонной культуры как пространству искусственно созданной жизненной игры. Кроме того, французский язык, как никакой другой, мог придать разговору необходимую легкость и «приятность», давал возможность облечь в безукоризненно изящную форму самые прозаические и профанные предметы. Как и французский язык, французский дух и манеры – легкая шутливость, ирония, искрящееся остроумие, любезность также были свойственны салонной культуре.
Одновременно аристократический язык света не был чужд русской разговорной речи. И А. С. Пушкин, и И. С. Аксаков свидетельствовали, как французский язык смешивался с живой, русской, почти простонародной речью. В «Евгении Онегине» Пушкин, отмечая эту особенность, намеревался дать благожелательное описание гостиной, где
Чуждыми для «большого света» были жеманность, провинциализм, смешивающий «французский с нижегородским», манерная стилизация простой речи, характерна для гоголевских дам – «обошлась посредством платка».