Ни один из крупных литераторов первой половины XIX века не остался в стороне от модного поветрия. Играют в бостон персонажи русской классики Печорин и Обломов. В письмах друзьям Н. М. Карамзин рассказывал, что ездит «из дому в дом, играя в бостон». Заядлый картежник И. А. Крылов не раз упоминал эту игру в своих стихах. Засиделся за бостоном в последний вечер своей жизни Г. Р. Державин.
Благодаря бостону развился особый язык карточной стратегии, который проник в другие сферы культуры. Карточная терминология входила в язык эпохи. Ироническую гиперболизацию этого явления находим, например, в популярном памфлете «Наполеонов бостон» (1814) Я. О. Пожарского: «Наполеон, открыв любимый свой бостон, обетил всех почти, а сам взошел на трон…»
Улица Бикон
Понятные широкому кругу бостонные комбинации использовал для истолкования обыденной житейской ситуации знакомый Пушкина литератор В. С. Филимонов. В его описании московских нравов есть такие строки: «Ловильщицы в бостон семейных игроков, для сочинения кой-как марьяжной драмы…»
В языке пушкинской эпохи у слова
Стол для карточной игры в России звался
Обычно бостонный стол покрывался зеленым сукном. Возле игроков лежали мел и щеточка; мелком тут же, на зеленом сукне, делались расчеты, записывались ставки, ненужное стиралось щеточкой. Возле каждого игрока стопки монет, на столе зажженные канделябры, азартно разложен белый атлас карт, за окном фантастическая ночь… Такова картина Большой Игры, вошедшая в русскую литературу. За зеленым бостонным столом игрок вызывал на поединок Судьбу. «Подобно тому, как в эпоху барокко мир воспринимался в виде огромной, созданной Господом книги и образ Книги делался моделью многочисленных сложных понятий… карты и карточная игра приобретают в конце XVIII – начале XIX века черты универсальной модели – Карточной Игры, центра своеобразного мифообразования эпохи», – так определил роль карт Ю. М. Лотман в «Беседах о русской культуре».
Увлечение американской игрой совпадает по времени с заметным интересом к Америке в русском обществе. «С некоторого времени Северо-Американские Штаты обращают на себя в Европе внимание людей наиболее мыслящих», – писал Пушкин. Сближение двух государств, отмеченное личной перепиской императора Александра I и президента Томаса Джефферсона, было закреплено установлением дипломатических отношений в 1809 году. Первым послом России в США стал граф Ф. П. Пален, сын петербургского генерал-губернатора, вдохновителя заговора против Павла I.
«Нельзя не заметить, что весь так называемый петербургский, императорский период русской истории отмечен размышлениями над ролью случая,… противоречием между железными законами внешнего мира и жаждой личного успеха, самоутверждения, игрой личности с обстоятельствами, историей…, – писал Ю. М. Лотман. – Отсутствие свободы в действительности уравновешивается непредсказуемой свободой карточной игры». Не случайно пик увлечения бостоном пришелся на период между попытками либерализации русского общества после убийства Павла I и восстанием декабристов.
Бостоном, собственно, назывался бубновый валет, который в американской версии игры считался самой старшей картой. Игра становилась как бы символическим выражением социальных конфликтов эпохи: «валеты» в американской и европейской истории с легкостью «били» королей. Не менее фрондерски звучали и названия партий во французском варианте игры: «Независимость», «Революция» и т. д. Интересно, что эти слова при павловском режиме находились под официальным запретом, как и слова «свобода», «клуб», «совет», «представители».
Город Бостон, «колыбель американской революции», был для Европы, и особенно для предреволюционной Франции, символом политического вольнолюбия и республиканского духа. Сын бостонского мыловара Бенджамин Франклин ввел моду на американскую игру в парижском обществе; впоследствии она обрела новую жизнь и на российской почве. Американский город Бостон подарил русской литературе один из ярких образов пушкинской эпохи, когда Большая Игра была не только средоточием общественной активности, но и столь важным в те годы символом светской свободы.