Летом я поддался массовому психозу стройотрядовского энтузиазма среди ленинградских студентов и поехал с однокурсниками в Архангельскую область, строить коровники. Строил я, надо сказать честно, не долго. Сборище горделивых дураков в одном месте на меня плохо действовало с детства. Из-за одного дурака — простой с материалом, из-за другого — голодная диета. К тому же, призрачность заработка быстро заставили меня поменять планы. Но вот поесть вдоволь черники и пройтись по деревням — я себе не отказал. Потом я узнал, что Архангельская область — иконный Клондайк. Сюда за «дровами» ехали фарцовщики со всего Союза. Тогда восторг открытия не пуганных цивилизацией простолюдинов происходил от незнания. Икон было много и их никто не прятал. Они гроздьями украшали углы, чуть ли не в каждом доме, в каждой деревне. Правда, эти деревни нужно было ещё отыскать в лесах, а потом ещё дойти до них через болота. И хорошо бы не попасться на ужин медведю или волку. Я не шучу. Однажды, пробираясь сквозь чащу и увлёкшись пожиранием ягод, я насторожился от ритмичного неспешного хруста веток и чавкания. Жадность разбудила во мне злобу — кто посмел жрать мои ягоды, это мои, это я их нашёл. С гневом я раздвинул кусты и обомлел от того, что в летнюю жару местные придурки пришли в лес в шубах. В следующее мгновение, осознав, что эти придурки — хозяева леса, я проламывал своим чугунным лбом широкую просеку, не задавая лишних вопросов — куда и зачем? Смеркалось. Я вышел к деревеньке о пяти домах и попросился на ночлег. Мне были рады, как любому беглому каторжнику в этих местах. Паша, так звали сына старушки Нюры, что меня приютила, сам оттянул срок за убийство и до лагерных новостей был жаден. Что я не беглый, мне его было не переубедить.
— Не хочешь говорить — не говори, Никола. Ну, а кто теперь бугор?
— Не знаю я, Паша. Я студент ЛИАПА, будущий инженер по приборам космической медицины.
— А аборты можешь делать?
Наутро, отпив парного молочка с краюхой чёрного, я разглядел в углу среди икон, изогнутую временем, почерневшую доску. На ней еле угадывалось изображение двух мужей с нимбами, держащими на руках город. Это уже намного позднее я узнал, что это Святые Зосима и Саватий — покровители Соловецкого монастыря. Миндальничать с Пашей я не стал и сразу предложил ему продать мне икону за трёху. Полбанки в лобазе тогда стоили два восемьдесят семь. Паша с радостью согласился. На мой вопрос, про возражения матери, Паша покосился на топор возле печи и сказал, что она возражать не будет. Этим топором Паша одинаково аккуратно обтёсывал купола и головки не согласных. Тёте Нюре, я, конечно, рассказал о сделке и получил её благословение.
— Мне с собой, всё одно не забрать — вздохнула она.
Иконой этой я одарил своего сына Тимофея в день его Крестин в 1986 году, в Костроме у отца Александра, во Славу Божию.
Когда судьба осенью 1969 привезла меня на белом пароходе на остров Валаам, я не стал бесноваться с однокурсниками у костра, а пошёл через весь остров в Преображенский собор бывшего Валаамского монастыря. Дикий лес кругом, болота, а я пять километров топаю один. Потом уж узнал, что множество диких зверей там водится — и волки, и медведи. И что путь туда был заказан, потому как размещались там выселенные, ещё при Хрущёве, герои отечественной войны без рук и ног. Выселены они были подальше от глаз, чтобы не портили своим уродством праздничный вид улиц и проспектов, возрождаемых после войны городов.
Когда я пришёл в монастырь, мурашки побежали по коже. Люди без рук и ног, в обношенных кителях и гимнастёрках, увешанных орденами и медалями, не потерявшими свой блеск и кроваво-красные отблески прозрачной эмали, ползали по двору монастыря и коридорам келейного корпуса. Мне они обрадовались, как инопланетянину. Когда узнали, что я ищу иконы, повели меня в свои кельи. Там у каждого на стене или на окошечке стояли образки, прошедшие с ними огненные вёрсты войны. Образки, унесённые ими из своих тёплых домов и обретённые в намоленных церковных лавках родных городов и деревень. Все кельи наполнились негромким, будто колокольным перезвоном болтавшихся на груди героев медалей. Они с радостью предлагали мне свои иконки, ползая из кельи в келью на обрубках своих ног и рук, испытывая страстную надежду, что это изменит что-нибудь в их страшной судьбе к лучшему. У меня не проходил жуткий страх и ощущение того, что я попал в преисподнюю. Изо всех сил делая вид, что мне не страшно, я выбрался за стены монастыря и припустил по полю, куда глаза глядят. Когда я дошёл до пристани, солнце блистало сквозь высоченные ели. Вдали послышались песни туристов, гудки парохода созывающего расползшихся грибников и ягодников. У меня отлегло от сердца и я снова ощутил свои члены.
Осмотревшись окрест и убедившись в том, что до отхода теплохода есть время, я подошёл к старушке, копавшей картошку на своём огороде. Это была сторожиха, которая жила в маленькой избушке, недалеко от пристани.
— Бог в помощь, бабушка!
— Спасибо милок! А ты в Бога веруешь?
— Стараюсь, бабушка.
