— А куда же это ты ходил так долго?
— В монастырь.
— Ох ти лихо моё тошно! Что ж ты там забыл-то?
— Иконы ищу, бабушка.
— Иконы? А зачем они тебе нужны.
— Сохранить детям нашу веру хочу! А то антихристы уничтожат всё, не будем знать, какого мы рода-племени.
— Вон как?! Ну, пойдём-ка, покажу тебе что-то.
Она привела меня в свою избушку, в красном углу которой сияла золотом икона Святой Живоначальной Троицы.
— Бери вот, храни. Это мужа мово. Монахи ему оставили, когда в Финляндию бежали от супостатов, от большевистской власти безбожной. Он у них сторожем был. А теперь вот умер. Да и я собираюсь. Пропадёт всё.
— Ну, спасибо, бабушка. Молиться за вас буду. В поминание запишу. Как вас зовут?
— Спаси Бог, милок. Анной меня окрестили.
Снял я икону, завернул её в полотенце и понёс на теплоход. Любопытные глаза моих товарищей быстро разгадали тайну и вскоре меня вызвали в партком института. Написал я объяснительную записку, что икону бабушке в подарок привёз, и строгие блюстители нравственных коммунистических законов от меня на время отстали.
Как-то раз, в долгие студенческие годы, решил я на майские праздники добраться до Белозерья. Вечерком сел на поезд и под утро прибыл в Вологду. Вологда — это вона где. Провинциальный городок с узенькой судоходной речушкой, не чета Неве. В центре города церковь, из которой умные революционеры сделали музей ещё в 1924 году и водят туристов на экскурсии, рассказывая как было дело раньше, в прежние времена. Как кружево вологодское бабы вязали, как из бересты необходимые вещи делали, как лапти плели, которым сносу не было. Благодаря такому решению властей остались в Вологодской области уникальные православные монастыри — Кирилло-Белозерский и Ферапонтов. Сел я на автобус и стал добираться по колдобинам ста двадцати километрового тракта до Ферапонтова монастыря, где Дионисий фресками расписывал в пятнадцатом веке храм Рождества Божией Матери. Моё юношеское сознание возликовало от увиденного. Синий, цвета индиго, фон стен оттенялся охристыми одеяниями и нимбами святых, поражая своими изысканными пропорциями. Как такое можно было сотворить и как такое могло пережить годы лихолетья, с трудом понималось. Да, церкви были разграблены большевиками, но не разрушены, как по всей России. Нашлись умные головы с верой в Христа, которые Божиим промыслом организовали в монастырях музеи и тем самым сохранили их для потомков. Тем более, что такой сохранности фресок Дионисия не осталось больше нигде. С этими монастырями связано так много событий из жизни России, что мы бы осиротели, не оставь их на нашей земле.
В Ферапонтове, небольшом провинциальном поселении я зашел в покосившийся сельский дом, попросил воды, а потом спросил старушку, оглядев пустые стены избы, куда они подевали иконы. Старушка, перепугавшись до смерти, отошла и указала мне на чердаке потайное место, где спрятала иконы. Узнав, что я их собираю, чтобы сохранить для потомков, подарила мне их с благословением. Не успел я выйти из избы, пришла её дочь, баба лет сорока-пятидесяти. Увидев у меня иконы, завёрнутые в тряпицу, она бросилась на мать с кулаками. Я подумал, что ей жалко икон. Но оказалось другое. Она била мать, что та не выкинула иконы по её приказу, а спрятала в доме.
— Сволочь ты старая — орала доченька — ты мне жисть сломала через свои иконы заскорузлые.
Если б не иконы, я бы за зампредсельсовета замуж бы вышла. А так с этим пьяницей горе мыкаю.
— Людей бы не губили, нехристи, так и горя бы не мыкали — сквозь слёзы отбивалась старушка.
Угомонив дочку трёшкой, я тихо вышел и поплёлся на автобусную остановку. И долго сквозь образы фресок Дионисия мерещилось мне лицо этой старушки Варвары, побитой передовиком доения, членом бригады коммунистического труда, вскормленного её грудью в годы лихолетья.
