Была зима, февраль. Мороз стоял под тридцать. У меня демисезонное пальто. Но канадское. Ондатровая шапка-ушанка. И длинный шерстяной рыжий шарф. На ногах бежевые ботиночки из свиной кожи типа Плейбой. Дольше десяти минут на морозе находиться было не возможно. Я двигался перебежками — от одного тёплого угла — к другому. Добежав до тёплого угла я воспринимал свет лампад, как жаркое солнце Иерусалима. Троица Рублёва источала со своим Божественным светом потоки небесного тепла. У мощей Сергия Радонежского в лавре меня обжигал огонь праведника. По Владимиру я передвигался бегом марафонца и, добежав до Успенского собора, упал без чувств. То ли от мороза, то ли от бессилия, то ли от восторга при виде Рублёвских фресок. До Спаса на Нерли я в тот раз не добрался. Но чудо случилось. Я сел в такси, чтобы ехать в Суздаль, с тремя попутчиками, в складчину. Слово за слово, не удержался я и спросил у попутчиков, нет ли у кого из их знакомых икон для продажи. Как бы на память о приезде в их места. Оказалось, что у одной тёти сосед продаёт икону. Старую. Дорогую. Я окаменел. Страсть собирателя меня уже к тому времени поразила сильно. Пришли в конуру хитрожопого алкаша. Про иконы, их ценность, вероломство фарцовщиков, разбазаривающих народные культурные ценности по телеку и радио уже говорили много. Дядя был в этом вопросе подкован. Икону достал из шкафа, завёрнутую в бумагу. Когда он её развернул, у меня затряслись поджилки. Шестнадцатый век. Без сомнений. Параскева, Варвара, Ульяна. Четьи-Минеи. Киноварь амафоров ударила в глаза. Через вековую грязь, потемневшую олифу она сверкала как жар-птица. Почти квадратный размер, липовая доска, двойной ковчег и пропорции шпонок не требовали дополнительных доказательств.
— Сколько? — сорвался я с цепи.
— Сколько? Сколько? Много! Это шестнадцатый век.
Про век он знать не мог. Не та порода. Расхожее понятие чего-то ценного. Будто бы пятнадцатый или семнадцатый дешевле стоит. Да и вообще. Я торговаться не любил с детства. Особенно, если вещь так нравилась. А это не вещь. Святыня!
— Сколько?
Он почувствовал мою слабость и начал канючить.
— Я ещё не решил. Надо подумать? Она мне самому нравится.
Можно подумать, что он ею любовался по вечерам, доставая её из шкафа. И вспоминая, как крал. Но то, что это не от бабушки осталось, я понимал лучше него. Я решил сыграть на растяжку.
— Ладно, думай. Я попозже зайду.
Вышел я не попрощавшись, не договорившись о встрече, о повторном визите. Играл безразличие. Но вор он был опытный и бровью не дёрнул. Я часа два ходил по музеям Суздаля, не замечая мороза, не воспринимая ни дивных экспонатов, ни древних икон. В висках стучало, как наваждение — как, как, как взять икону. Когда я пришёл в позднем вечеру, Вова спал мертвецким сном, допив до дна флакон политуры. Соседка по коммуналке, притащившая меня к этому обладателю клада, окинула меня недовольным взглядом и скрылась в своей конуре. Вова полулежал, полувисел на диване типа тахта. Первая мысль, скользнувшая по моим бровям, прилетела из уголовного обихода — взять и уйти.
— Вова, Вова — толкал я его в плечо.
Когда Вова очнулся и обвёл меня стеклянным взглядом, стало понятно, что он видит меня впервые. В таком состоянии — впервые. А может и не видит вообще.
— Вова, Вова, я опаздываю на поезд. Назови цену и разбежимся.
Вова не понимал о чём это я и кто я такой. Он рухнул на диван и ударился головой о стенку. Это его привело в сознание. Он сверкнул на меня бешеным взглядом, но я замахал руками.
— Вова, сколько? Я опаздываю на поезд.
Поезд, на который я опаздывал не вызывал у Вовы никакой реакции. Было видно, что его не волновала моя судьба.
— Вова, ты забегаешься с этой иконой. Тебя с ней возьмут. Она же из музея. Я это ляпнул не случайно. Скорее всего, так и было. Музеи Суздаля снаряжали экспедиции по России, искали иконы. А потом сваливали их в запасники пылиться десятилетиями. Без исследований, обследований и прочей бухгалтерии. Для таких, как Вова — Клондайк.
Это привело Вову в сознание, но оно все ещё было мутным, оскорблённым. Вова зашипел гадюкой.
— Ладно, Вова, я поехал. Пиши.
— Куда? — клюнул на блесну Вова.
— Да сам не знаю. Жилья пока нет, — наврал я, в надежде вызвать сочувствие Вовы. Его зацепило. Ну, уж конечно не жалость. Вова встал в стойку, как сеттер.
— Ладно. Давай сотку и вали — промычал Вова.
Таких космических цен на иконы тогда ещё не было. Но Вова этого не знал. Не знал он и того, что стоит она в разы дороже. В десятки раз. В сотни. Дай миллион — никто такой иконы уже не напишет. А намоленное чудо не вложит в неё ни за какие деньги. Слава Богу, сотка у меня была. Могло бы и не быть. За пять дней в Москве я потратил тридцать рублей. Деньги я взял с собой случайно. Скопил на пальто. Зимнее.
— Считай, Вова — я вынул четыре четвертака с профилем Ленина и протянул Вове.
Вова остолбенел и остолбенело о чём-то думал. Не о моём уходящем поезде. Видимо о том, не продешевил ли он?! Раз я так быстро согласился.
— Вова, я опаздываю на поезд — заскулил я.
