Истории торговца книгами полностью

По словам феминистки Элейн Шоуолтер, то десятилетие было проникнуто ощущением разразившейся «анархии полов». История о том, что среди женщин все же были книжные коллекционеры и эксперты по истории книг, проникнута героизмом, при этом мало кому известна. В Париже 1890-х Октав Юзанн рассказывал о том, как жена полицейского, «грациозная и остроумная» феминистка Жюльетта Адам, была желанной гостьей «среди одетых в черные фраки мужчин», посещавших клуб книголюбов. Своим присутствием оживляла будни «Общества современных библиофилов» Бланш Хэггин, любительница книг из Сан-Франциско, которая переводила с персидского стихи суфийского поэта Хафиза. Молодая актриса Жюлья Барте также вступила в общество. Она дожила до 1941 года и стала одной из последних свидетельниц Прекрасной эпохи (фр. belle époque). Еще в клубе была Леонтина Липпман, представительница богемы, любительница книг, которая в полной мере воплощала эстетику той эпохи и даже стала героиней романа Марселя Пруста «В поисках утраченного времени». Удивительно, что они утруждали себя членством в обществах, которые устанавливали ограничения на количество женщин – в случае Общества современных библиофилов эта квота составляла мизерные 10 процентов.

Как это ни парадоксально, Юзанн, установивший это ограничение, все же считал, что радикально меняет сексистские представления предыдущих поколений коллекционеров – этих «сумасшедших, одержимых стариков». Он посоветовал своему другу, юристу Эрнесту Кентену-Бошару написать двухтомник «Женщины-библиофилы Франции» (Les Femmes Bibliophiles de France, 1886). Еще один член клуба Альбер Сим написал книгу «Женщины и книги» (Les Femmes et les livres), отдав тем самым дань уважения француженкам-книголюбам, а также книгу о библиотеке Марии-Антуанетты. Юзанн и его товарищи – это истинный образец инклюзивности по сравнению с библиофилами нью-йоркского джентльменского клуба Гролье, основанного в 1884 году, и клуба имени Уильяма Кекстона в Чикаго, появившегося в 1895 году: вплоть до 1976 года женщины в эти клубы вступать не могли. Участники британского Роксбургского клуба библиофилов (1812) приняли первую женщину в свои ряды лишь в 1985 году. Однако дело не в том, что женщины не всегда любили книги (они и сейчас составляют большинство посетителей книжных магазинов), а в том, что делают они это, не привлекая к себе особого внимания и не выставляя свою любовь напоказ, что демонстрируют красноречивые примеры, о которых рассказывается в этой главе.

В поисках древнейшей печатной книги

Пока Западная Европа баловалась идеями fin de siècle, один венгерский путешественник, невысокий, но крепкий как бык, готовился совершить переворот в мире книжных коллекционеров Центральной Азии. Звали его Марк Аурел Стейн, – правда, своей славой он обязан упорному труду даосского монаха, чье имя мало кому известно.

Ван Юаньлу родился, когда королеве Виктории было тридцать лет, а Великобритания стояла на пороге эпохи паровых локомотивов. Как и многие другие бродячие нищенствующие монахи, Ван жил за счет подаяний, но в 1890-х годах в его жизни появилась новая цель. Он отправился в далекие пещеры Могао, что находились посреди пустыни в центральной части Китая, приблизительно в 3200 км к северу от Калькутты. Даже сейчас, чтобы добраться туда на поезде от ближайшего города, придется провести в дороге двадцать девять часов. Как и все посетители пещер, Ван был поражен, увидев 490 вырезанных в скале святилищ, которым это место обязано своим знаменитым названием – «Пещера тысячи Будд». И по сей день сюда съезжается множество паломников и туристов, однако, когда сюда прибыл Ван, пещеры были в плачевном состоянии, поэтому он взял на себя роль их защитника и посвятил этой миссии всю жизнь: он вычищал песок, которым были заполнены некоторые пещеры, восстанавливал старинные фрески и даже оформлял заказы на изготовление новых. Периодически, когда у него заканчивались пожертвования, он отправлялся просить подаяние, теперь все средства у него уходили лишь на одно дело – храмовые пещеры.

Пещеры Могао – это палимпсест китайской истории, который служит буддистам в качестве храма и места для медитации вот уже почти 2000 лет. В буддизме написанное и печатное слово наделяется совершенно иной значимостью, нежели в других системах верований. Цитирование и выписывание наставлений Будды само по себе считается занятием, преумножающим добродетель. Выходит, что бумага с таким переписанным текстом становится, если выражаться воровским жаргоном лондонского барыги, «левой», то есть краденой. Один мой знакомый-буддист отдал мне обширное собрание писем от целого ряда тулку, лам и ринпоче[154], чтобы я их сжег (в отличие от него у меня был камин), потому что подобные священные тексты не пристало бросать в мусорный бак. Настоящий буддист никогда не положит книгу о дхарме (учении) на пол или под другую книгу, а о том, чтобы читать подобный том в сортире, и вовсе речи быть не может.