В 1889 году Юзанн собрал 160 человек, которых он назвал «кардиналами нового библиополиса», и основал Общество современных библиофилов. В его состав вошли не только коллекционеры, но и люди, занятые в сфере книжного дела, переплетчики, артхаусные издатели и писатели. В Общество также вступили многие американцы, что вполне укладывалось в рамки давней тенденции к заимствованию ресурсов из США, столь ярко проявившейся в парижской культуре. По словам Юзанна, Франция нуждалась в присущей американцам «живости и гибкости ума». «Только вперед» – так звучал девиз нового сообщества.
Обычным делом для членов нового клуба было посещение похорон какого-нибудь легендарного книготорговца с левого берега Сены. С неменьшим драматизмом они оплакивали кончину художника-авангардиста и декоратора Обри Бердслея или оформляли заказы на издания изысканных, отвечающих эстетике городского шика произведений таких писателей, как Ги де Мопассан. Деревенщинам в рядах представителей этого движения было не место. Роба и мундштук не смотрятся вместе. Однако все же был в ту пору один знаковый провинциальный аванпост. Жители города Нанси на территории Лотарингии, аннексированной Германской империей, словно в символическом жесте презрения к немецкому господству, стали зачинателями нового стиля ар-нуво. В рамках этой новой художественной традиции появилась колоритная группа радикально настроенных переплетчиков, которые вдохновлялись природными формами. «Современные библиофилы» часто пользовались их услугами.
Встречи Общества часто проходили в Библиотеке Арсенала, где они могли прикоснуться к источнику творчества, взглянув на книги золотых веков прошлого. Утилитарность в их глазах была важнее красоты. Описывая библиотеку одного претенциозного коллекционера, набитую никем не читанными книгами с неразрезанными страницами, Юзанн назвал ее «обыкновенной кожевенной мастерской».
На новое движение обратили внимание в Англии, где детский писатель Эндрю Лэнг в числе прочих заподозрил, что причиной роста цен на книги стал еврейский заговор. С нескрываемым разочарованием он подчеркнул, что среди новых библиофилов было немало «сынов Израиля». Библиограф и коллекционер Генри Эшби из Лондона был настроен более дружелюбно, однако не без зависти отметил живость и жизнерадостность французских библиофилов и членов других подобных сообществ, основанных по их примеру. Один журналист писал, что в британских книжных клубах подавали «холодные закуски и бутылочное пиво», в то время как французы отдыхали на славу, «наслаждаясь небольшим ужином, за которым следовали кюрасао и сигары».
На этой благодатной почве, словно орхидея, распустившаяся на лесной прогалине, появился граф Робер де Монтескью. Родившийся в Париже в 1855 году, этот библиофил долгое время считался иконой декаданса
Высокий, черноволосый, с усами как у кайзера[151], он характерно гоготал и вскрикивал, хихикал высоким сопрано, прикрывал свои черные зубы ладонью в элегантной перчатке – самый настоящий позер.
Как рассказывает писательница Элизабет де Грамон, по одежде можно было определить его настроение:
Однажды ярким весенним утром, облокотившись на балконные перила на верхнем этаже и глядя вниз, на проспект, я внезапно заметила высокого элегантного мужчину в мышино-сером одеянии, который махал рукой в перчатке в мою сторону. Он вполне мог бы одеться в небесно-голубое или в свой знаменитый желтовато-зеленый костюм и белый вельветовый жилет. Одежду он подбирал себе по настроению.
Лондонцу, гостившему в то время в Париже, он, вероятно, показался бы «тем еще чудаком», однако в XXI веке с присущим современному миру раболепием перед рыночными трендами кажется, что было в Монтескью что-то эдакое. Он служил источником вдохновения для Пруста и Гюисманса, а в числе его друзей значились Верлен и Дебюсси.
