На протяжении многих десятилетий после изобретения книгопечатания инкунабулы мало кого интересовали. Их считали чем-то примитивным – своего рода ручным топором, который не сравнится с профессиональными ножами из первоклассной стали. Многие инкунабулы сходили с печатного станка незаконченными, впоследствии их дополняли графическими элементами и иллюстрациями. И даже после этого многие считали их псевдорукописями. Некоторые крупные коллекционеры, такие как герцог Урбино, отказывались пополнять инкунабулами свои библиотеки. Однако с 1650 года некоторые знатоки начали осознавать, что эти книги являют собой невероятные сокровища, украшенные нарисованными от руки иллюстрациями, артефакты той эпохи, когда чудеса механики вызывали в людях восторг, эпохи, которая сохранила эстетику рукописного текста, совместив воедино горячий металл и перо, наборный текст и искусство. Многие инкунабулы были утеряны или стали жертвами времени, а около 27 процентов сохранились в единственном экземпляре. Серьезные попытки отыскать их начались в 1880-х годах, и предприняла их женщина, которая, по словам библиотекаря из Лангедока Гая Баррала, отличалась «дикой пылкостью», хотя «известна лишь небольшому количеству последователей». Мари Пеллеше ускользнула от зоркого взгляда историков, скрывшись за спинами более темпераментных и болтливых коллекционеров, хотя проведенная ею научная работа во много раз превосходит вклад заносчивых патриархальных пустобрехов. Она положила начало сравнительному изучению инкунабул и установила стандарты, которые действуют до сих пор.
Причиной безызвестности Мари отчасти была она сама. Подобно Энрикете Райландс и Фрэнсис Каррер, Мари трудилась ради того, чтобы в истории осталась ее коллекция, а не ее имя. Очень точно ее описывает Жюль Симон Труба (заведующий Национальной библиотекой Франции) в письме, которое было написано в 1900 году, вскоре после кончины Мари, и было найдено не так давно в городе Монпелье:
Мадемуазель Пеллеше была хорошей женщиной, очень милосердной, творившей добро, не выставляя этого напоказ, очень скромной и простой в манере вести себя и чрезвычайно сведущей в вопросах изучения инкунабул. Это было ее призванием… Мы, служащие Национальной библиотеки, высоко ценим ее.
В этом письме Труба отвечает на вопрос одного исследователя, желавшего разузнать побольше о Пеллеше. Он загадочно упоминает, что в библиотеке хранятся некоторые из ее архивов и что он «мог бы раздобыть некоторые материалы о ней, вот только это будет весьма хлопотно, учитывая, что мое место здесь, внизу, в читальном зале». В 1900 году в газете The Times был напечатан некролог, подтвердивший теплые слова Труба: «Знавшие ее лично видели в ней доброго друга и самого что ни на есть прекрасного собеседника с отличным чувством юмора».
Дом Пеллеше на северной окраине Парижа, где теперь проходит одна из крупных магистралей, находится в запустении, однако в то время это было идиллическое место на краю леса Марли, некогда запечатленного Камилем Писсарро. Теперь этот массив рассечен надвое автотрассой A13. Именно здесь молодая Мари увлеклась наукой, а как-то раз продемонстрировала свой пылкий нрав. Ее мать, чересчур переволновавшись из-за небольшого недомогания дочери, послала за лекарством. Девушка сочла материнское беспокойство столь беспричинным, что выбежала в сад и, сев на край колодца, пригрозила, что скорее прыгнет вниз, чем станет пить микстуру. Мать сдалась, и Мари поправилась без всякого вмешательства врачей.
Поддерживая переписку с местным священником, Мари заинтересовалась старыми книгами. Она захотела овладеть языком первых книгопечатников и самостоятельно выучила немецкий. Тогдашний Париж еще не успел оправиться от пережитых ужасов войны, тем поразительнее уверенность, с которой она, будучи подростком, воспротивилась германофобии современников. Вскоре она изучила латынь и итальянский и выработала собственную устоявшуюся философию, основанную на феминизме и пацифизме.
Будучи единственным ребенком в семье, она писала о том, что неумолимая преданность ее отца-архитектора своему делу и
