Кости лежали прямо на обочине дороги, следовавшей изгибам каменистого русла мелкой реки. Пологий склон по правую сторону, полностью лишенный растительности, изъеденный эрозией, изрытый мелкими оврагами, тоже был полон костей. Тут и там из темного песка и щебня торчали почти целые скелеты – то протягивали к проезжающим по трассе плечевые кости и высовывали изжелта-серые макушки черепов, будто пытаясь вынырнуть на дорогу, то выпрастывались из-под пластов грунта, будто из-под одеяла, в изогнутых позах, тазовыми костями вперед. Щебень был перемешан с разбитыми досками – обломками гробов. Выше на склоне виднелись несколько старых надгробий, самых стойких, пока не сдавшихся дождям и оползням. Еще дальше склон круто уходил вверх, по-прежнему голый, черный, безжизненный. По обочине трусила здоровенная грязная собака, тащила в зубах человеческую кость.
Елагин остановил машину, достал смартфон и принялся снимать эту сюрреалистическую картину – развороченное кладбище, осыпи мертвого каменистого грунта, раздавленные и расколотые гробы, уставившиеся из-под щебенки черепа, кабыздоха с мослом. Очевидно было, что дождевые воды, размывающие могилы, стекают прямо в реку, а дальше разносятся по всему городу, что проступал впереди в утренней дымке: частный сектор, разбросанный на холмах, за ним скученные кривоватые кубики многоэтажек.
Строго говоря, проблема с кладбищем, сползающим на региональную трассу и, через нее, в реку, была вне должностных интересов Елагина – его интересовал исключительно завод на другом берегу. Тот был отчетливо виден уже отсюда. Весь черно-серо-коричневый, как простирающаяся кругом отравленная земля, сплошь покрытый столетней пылью и копотью, он выглядел страшно архаичным: его кирпичные цеха по архитектуре напоминали древние склепы и лучше всего смотрелись бы рядом с немногими уцелевшими надгробными памятниками на этом берегу. Рядом возвышались конические иссиня-черные горы – шлаковые отвалы. Эти чудовищные кучи пустой породы высотой метров в пятьдесят, не меньше, вырастали вдоль дороги еще на дальних подъездах к городу; на спутниковых снимках было видно, что терриконы простираются на многие километры, охватывая северную часть города, подобно крепостным валам. Несмотря на дремучий вид, завод работал вовсю, трубы исторгали густой дым, а вода в реке текла самых ядовитых цветов, переливаясь всеми оттенками рыжего, желтого и лилово-фиолетового. Противоположный берег напоминал какую угодно планету Солнечной системы, кроме Земли. Истрескавшаяся темно-серая равнина в желтых и белесых разводах простиралась до заводских стен. Весной ее, по-видимому, полностью затапливали кислотно-радужные воды реки.
Елагин снимал на видео круговую панораму, когда проезжавший мимо грузовик с забрызганными номерами сбавил ход, а водила высунулся из окна и проорал:
– Эй, ты, мент! Смотри, покойнички щас тя сцапают! – и заржал.
Вообще-то Елагин был не «мент», хотя его форма государственного инспектора Росприроднадзора в глазах местных жителей могла сойти за полицейскую. Елагин знал, что людей, приезжающих снимать местные «достопримечательности», горожане не любили, хотя зародившийся в последние годы экстремальный туризм наверняка приносил городу какой-то доход. Пресытившиеся красотами отдыхающие ехали сюда поглазеть на жуткие декорации к фильму в жанре постапокалипсиса. Энтузиасты даже пытались снимать здесь малобюджетное кино. У местных вся эта легкомысленная деятельность вызывала раздражение. «Постапокалиптическая» реальность им надоела до смерти в буквальном смысле слова.
Между тем ветер переменился, и дым от завода потянулся к старому кладбищу. В воздухе уже ощущался едкий запах. Пора было садиться в машину, поднимать стекла и поскорее ехать дальше. Когда Елагин взялся за ручку двери, позади громыхнуло и посыпалось. Невольно вздрогнув, он обернулся. Метрах в трех на обочину сполз преизрядный пласт кладбищенской земли, оттуда выкатился почти целый череп. Пустые глазницы тупо уставились на Елагина.
– Ну, чего пялишься? – пробормотал он, залезая в машину.
Дым серой мглой накрыл реку, дорогу, кладбище и северные склоны большой совершенно безлесной горы, которой как нельзя лучше подходило ее старинное, но очевидно пророческое название – Черная Голова, откуда и город стал называться Черноголовском. Насколько Елагину было известно, крупные деревья на Черной Голове вырубили во время войны для нужд завода, остальную растительность добил ядовитый дым, дожди и ветра уничтожили ничем не защищенный почвенный покров, и теперь жизни на этой горе было не больше чем на шлаковых отвалах, и выглядела гора практически так же: черная копоть въелась в камень. Когда Елагин выехал из дымовой завесы, то еще долго чувствовал во рту металлически-едкий привкус.
