Все тут было чахлым, еле живым. В самом городе и окрестностях из деревьев росли только хилые кривые березы, как-то притерпевшиеся к химикатам, но уже все в желтых прядях, несмотря на самое начало июля. Даже бурьян на пустырях между домами рос клочками, перемежаясь проплешинами рыжей земли. На огородах частного сектора что-то тщились выращивать, но растительность на грядках была мелкой, бледной, немощной.
Не требовалось и близко подходить к заводу, чтобы понять: его руководство плевало на все нормативы по выбросам, при плановых проверках предоставляло фиктивные документы, не имеющие никакого отношения к действительности, и, скорее всего, просто хронически отделывалось взятками. Недаром Елагину так неохотно утвердили эту командировку. Елагин отчетливо понимал, каким образом его начальство получает деньги, и это угнетало его куда сильнее низкой зарплаты и вечной нехватки людей для выезда на объекты.
В командировку сюда он буквально напросился. Среди журналистов и блогеров-путешественников давно считалось хорошим тоном периодически публиковать серии жутких фотографий Черноголовска, производя среди своей аудитории некоторое количество умеренного шума, но сами жители провинциального городка настолько смирились со своей судьбой, что не жаловались. Медедобывающий завод был построен больше сотни лет тому назад, и методы выработки металлов и бесконтрольного выброса отходов здесь мало изменились с царских времен. В советские времена положение только усугубилось расширением производства: тогда тут стали производить в придачу к меди серную кислоту, а вопросы экологии никого не волновали. Все ядовитые соединения, что образуются при производстве меди, больше века окуривали город и выпадали с осадками. Дышать отравой здесь привыкали поколениями. Привыкали к неизбежным болезням, привыкали во время выбросов с предприятия запираться по домам. Однако за последний месяц в областной офис Природнадзора несколько раз дозванивались местные жители, говорили, будто что-то черное «летает в воздухе большими хлопьями» и «идет носом и горлом». На проблемы Черноголовска всегда было принято плотно закрывать глаза по тысяче разных причин – от нехватки бюджета до исключительной важности завода для области.
– Ты, Евгений, пока молодой и наивный, – сказал на прощание начальник. – Не остановим мы их. Ну, максимум оштрафуем. С них как с гуся вода.
– Подадим иск о полной остановке, – сказал Елагин. – Или хотя бы на три месяца. Пусть захлебнутся убытками. Чтоб сто раз пожалели, что не провели модернизацию, дешевле бы обошлось. А если еще по уголовной привлечь…
Он был намерен сделать все от него зависящее, чтобы воплотить эти обещания в жизнь.
Его семья уехала из Черноголовска в областной центр в девяностые, когда завод остановился и в городе не осталось работы. Елагин был слишком мал, чтобы помнить переезд и тем более жизнь до него, однако он навсегда запомнил, как спустя десять лет умирала бабушка, с юности работавшая на Черноголовском медедобывающем заводе – выписанная из больницы на руки родных, она истошно кричала днями и ночами, пока опухоли догрызали ее тело, а обезболивающие уже не действовали. Еще через несколько лет точно таким же образом умер отец, тоже работавший на заводе. Затем – младший брат, уже от врожденного порока сердца. Мать несколько лет назад получила инвалидность. У самого Елагина была астма и всякая дрянь помельче, вроде склонных к вывихам суставов. Завод был убийцей, у Елагина имелся к нему личный счет.
Дымящие заводские трубы виднелись и с центральной площади города. Та представляла собой истрескавшийся асфальтированный прямоугольник в окружении старых скамеек, сплошь пожелтевших, будто глубокой осенью, газонов и панельных пятиэтажек. В торце прямоугольника стояло кирпичное здание городской администрации.
– То, что у вас мертвецы прямо на трассу вываливаются из гробов, еще не так страшно, – не слишком любезно говорил Елагин чиновнице, которая поначалу придумала десяток поводов, лишь бы не принять его. – И даже то, что воды, которые размывают могилы, стекают в реку, еще полбеды. Страшнее всего то, что любой автомобиль на этом участке может накрыть обвалом. По поводу всего увиденного я вынужден обратиться в прокуратуру.
– Обращайтесь, – вздохнула чиновница, замотанная немолодая дама. – В городском бюджете нет средств на укрепление склона, он слишком протяженный. Еще в годы моего детства там рос лес, деревья держали склон, ничего не обрушалось. А теперь сами видите. Лес вымер, и каждую весну новые овраги и обрушения. А кладбище старое, давно не используется. Там еще когда-то хоронили заключенных и репрессированных, которые во время войны на заводе работали, поэтому столько костей…
– Значит, город ничего с этим делать не собирается, все останется, как есть, – мрачно резюмировал Елагин.
– Пока из областного бюджета не выделят средства – да, – ответила чиновница. Ее тусклые кустарно накрашенные глаза смотрели куда-то поверх Елагина. – А реке какая разница. В ней даже половую тряпку не прополоскать – от кислоты кожу на руках стягивает.
