Та же речь Адхербала цитируется и в воззвании Карла Лотарингского к архиепископу Адальберону (IV, 9), и в обращении Карла к друзьям (IV, 14). Влияние слов Адхербала заметно и в жалобной речи Людовика IV. «Мне уже ни жить не хочется, ни умереть нельзя!» — восклицает он (II, 52), a y Саллюстия мы читаем: «Но теперь мне и не хочется жить, и нельзя умереть без позора»[725]. А в речи Оттона II к своим вассалам (III, 73) заметны уже цитаты из речи Катилины[726]. «Сильна наша молодость, дух могуч», — говорит Катилина[727], «пока сильна ваша молодость и дух могуч, вы не пренебрежете этим деянием», — обращается к вассалам Оттон. У Саллюстия мы читаем: «если ... вы предпочитаете быть рабами, а не повелевать»[728], а в речи Оттона: «если вы предпочитаете повелевать, а не быть рабами». Цитаты из Саллюстия вкраплены и в обращение Гуго Великого к пленному Людовику IV. Схожи обращения Гуго к королю («Parvum te, о rex», II, 51) и царя Масиниссы к Югурте («Parvum te, Jugurtha»)[729]. «Jam memineris te virum esse», — говорит Гуго, а в письме Лентула к Катилине есть слова «... et memineris te virum esse»[730]. Герцог Роберт перед битвой с пиратами «объезжал легионы и, называя по именам наиболее выдающихся воинов, убеждал их помнить о своих доблестях и благородстве, увещевая их сражаться за родину, за жизнь, за свободу» (I, 28). Подобным образом у Саллюстия Марк Петрей «верхом объезжая ряды, обращался к каждому солдату по имени, ободрял их, напоминал, что они с безоружными солдатами сражаются за отечество, за своих детей, за алтари и очаги»[731]; впрочем, конец воззвания Роберта взят не отсюда, а из речи Катилины, который напоминает своим сообщникам, что они сражаются «pro patria, pro libertate, pro vita»[732]. В речи приближенных Карла Простоватого сказано: «Regnum ereptam non irrumpes nisi ferro viam videnter aperias» (I, 43); в цитированной выше речи Катилины эта же мысль выражена иначе: «Ferro iter aperiundum est»[733]. К речам у Рихера мы еще вернемся, а сейчас следует отметить, что, во-первых, Рихер действительно использует цитаты из Саллюстия, хотя их не так уж много, если учесть общее количество речей в «Четырех книгах историй», а во-вторых, эти заимствования всегда уместны и приспособлены к ситуации, в которой речь произносится. С другой стороны, нельзя сказать, что передача персонажу Рихера слов персонажа Саллюстия означает сопоставление, сближение этих персонажей. В большинстве случаев Рихер берет именно цитату, не обращая внимание на контекст, в котором она стоит у Саллюстия. Мы находим фрагменты одной и той же речи Адхербала в выступлениях двух совершенно разных персонажей, Людовика V и Карла Лотарингского, в речь Гуго Великого попали и слова царя Масиниссы, и фрагмент письма заговорщика Лентула, а передавая воззвание герцога Роберта, Рихер вообще склеивает выражения из выступлений двух противников — Катилины и Петрея. Адхербал называет «преступнейшим человеком из всех, кого носит земля» Югурту, узурпировавшего власть и убившего его брата, Людовик V применяет те же слова к вполне добродетельному, в изображении Рихера, Адальберону. Может быть, менее случайно наличие цитат из речи Катилины в выступлении Оттона II, который, как и Катилина, призывает своих вассалов к делу дурному, к нападению на Францию, что Рихер, конечно, никак не мог одобрить.
Другой особенностью античной историографии вообще и Саллюстия в частности являются развернутые характеристики персонажей; Рихер воспринял и эту черту, хотя и не столь последовательно. Обычно при анализе заимствований Рихера у Саллюстия обращают внимание на некоторое сходство характеристики герцога Лотарингии Гислеберта (I, 35) с характеристикой Катилины[734]. В характеристике Гислеберта есть неточная цитата из Саллюстия: «alieni adpetens, sui profusus», — говорится о Катилине, «suis adeo profusus, aliena enormiter sitiens» — о Гислеберте, в остальном же Рихер предпочитает выражать те же мысли своими словами (например, не «nobili genere natus», a «clarissimo genere inclitus»). Гислеберт, как и Катилина, любит раздоры и войны, стремится к недостижимому, но описание его внешности: негнущаяся шея, недружелюбный взгляд, цвет глаз, который никто не может запомнить, «беспокойные» ноги, — вполне оригинально. Если Катилина красноречив, то у Гислеберта «отдельные части речи редко бывали последовательными», его слова были «неясны».
