8. Было бы искусственным проводить слишком четкую границу между Средневековьем и Возрождением. Как и некогда Римская империя, средневековая цивилизация умирает медленно. Однако конец XV в., когда печатный пресс Кэкстона заменяет монастырских переписчиков, когда английский язык соперничает с латинским, когда буржуа богатеет, а рыцарь уступает ему, когда пушка пробивает брешь в крепостной стене, когда купец освобождается от опеки гильдии, верующий — от опеки духовенства, а крепостной — от помещика, и в самом деле является переходной эпохой. Общество, на протяжении многих веков сохранявшее свое величие, движется к упадку; на смену ему идет другое, и еще никто не знает, каким оно будет. Англия в 1485 г. готова к благополучию; богатство ее фермеров и ремесленников, зрелость ее умов поражают всех тех, кто ее тогда наблюдает. Ей не хватает только сильного правительства. И вопреки всем ожиданиям, его даст ей молодой Генрих Тюдор и его потомки.
©Александр Гузман
Генрих VII происходил от Эдуарда III через ветвь от третьего брака Джона Гонта, герцога Ланкастерского. В 1485 г. он оказался единственным наследником дома Ланкастеров и объединил его с домом Йорков, женившись на Елизавете, дочери Эдуарда IV.
1. Важность событий почти всегда ускользает от тех, кто был их свидетелями. Солдатам, видевшим вечером после битвы, как лорд Стэнли возложил корону на голову своего пасынка Генриха Тюдора, этот жест наверняка показался лишь одним из ярких эпизодов той нескончаемой войны. Однако они присутствовали при окончании целой эпохи и олицетворявшего ее общества. Еще в течение пятнадцати лет будут появляться претенденты, но они ни разу не пошатнут престол Генриха VII. Стабильность тем более удивительная, что новый король вовсе не был воином. Об этом грустном, серьезном и задумчивом человеке сложились две легенды. Первая, созданная при жизни самим Генрихом, представляла короля отстраненным и таинственным созданием, он уже не был, подобно другим средневековым государям, первым рыцарем среди равных, но существом особенным — монархом. Вторая, легенда историков, будет описывать короля алчным и недоверчивым, этаким английским Людовиком XI, который накопил, обобрав дворянство, огромные богатства. Был ли Генрих VII на самом деле так жаден до денег? То, что он оставил после себя огромное состояние, около двух млн фунтов, несомненный факт. Он скрупулезно, как буржуа, вел учетные книги: «За проигрыш короля в карты: девять фунтов… За потерю мячей в теннисе: три шиллинга… Моему шуту за сочиненную песню…» Хоть это и точные подсчеты, но отнюдь не счета скряги. Роскошь двора, красота драгоценностей, фиолетовых бархатных нарядов, отороченных золотым атласом, поражали миланских и испанских послов. Похоже, истина в том, что первый из Тюдоров любил деньги потому, что деньги после падения феодального общества стали новым знаком силы. В XVI в. бедный король был слабым королем, покорным своему дворянству и парламенту. Генрих VII и его дети не зависели ни от того, ни от другого. Не имея другой постоянной армии, кроме 150 телохранителей, они будут более чем уважаемыми — почитаемыми государями. Надо объяснить механизм этой необычайной прочности.
2. Из-за Войны Алой и Белой розы крупные вельможи если и не были уничтожены, то изрядно сократились в количестве. В парламент Генриха VII созвано всего лишь 29 светских лордов, и их влияние в стране, похоже, ослабело. Общественные институты рождаются, когда в них возникает необходимость, и умирают, когда становятся бесполезными или опасными. После падения Римской империи и хаоса вторжений защиту территории и осуществление правосудия в отсутствие сильной центральной власти худо-бедно обеспечивали феодальные сеньоры. Потом успех нормандских и анжуйских королей лишил эту воинственную аристократию ее главных функций. Она долго находила для себя занятие в завоевательных экспедициях, то в Уэльсе или в Шотландии, то в Нормандии, Аквитании или во Фландрии. В конце XV в. образование в Испании, а потом во Франции больших государств, более сильных, чем маленькая Англия того времени, не давало воинственным дворянам никакого шанса на континентальную авантюру. Им не осталось другого применения, кроме как сражаться друг с другом. Война Алой и Белой розы произвела двойной эффект: отвратила горожан и крестьян от всякой феодальной вольницы и ослабила остатки англо-нормандской знати. Кто же мог унаследовать ее власть? Парламент? После первых блестящих шагов он тоже растерял за время смуты весь свой престиж. Палата общин могла быть свободно избрана, только если центральная власть защищала избирателей от вмешательства местных сеньоров. Одна лишь фигура короля могла соединить феодальное и парламентское правление. Несостоятельность дворянства и общин уступала место монархии.
