Подтянувшись на кровати, она громко вздохнула, и, прильнув к стене, задумалась, как обычно о Темном Лорде.
Ее сердце на мгновение затрепетало в слабой груди, потому что она смогла вспомнить слабой тенью его лицо и тут же ухнуло в низ, разбившись об острые шпили реальности. Беллатриса задумалась о том, как он проводит эту холодную зиму, если действительно остался жив, забытый всеми. И ей стало холодно вдвойне и за себя, и за него, а в желудке будто бы все взорвалось, хотя она только недавно приняла свой скудный обед.
«Если уж я не могу сама вернуться на волю и спасти, помочь ему… Мерлин, пусть хоть это сделает Блэк… лишь бы только Темному Лорду было легче…»
Однако от мыслей, что Блэк преуспеет там, где должна действовать она, в ее груди сердце забилось так, что Белла чуть ли не провалилась в обморок. Собственное ничтожество грызло ее изнутри, и она закрыла глаза, дабы не дать паразитировать внутренней боли. Раньше это бывало помогало, но сейчас она, закрыв глаза, услышала громкий пронзительный смех всех тех, кого она раньше знала. И отчего-то громче всех над ней смеялся Николос Броуди. Она видела его карие с веселым огоньком глаза, спрятанные за оправой очков и ужасалась, почти даже не замечая того, как над ней смеются другие…. Но почему смеялся именно он?
Беллатриса упорно думала о том, что ее бывший друг ни за что не стал бы смеяться над ее слабостями, но тот голос в ее голове заливался еще громче, как только она начинала сомневаться в его реальности и искренности… открыв глаза она тяжело вздохнула и посмотрела за решетку, подошла и со всей силы тряхнула ее.
Сверху посыпались кусочки камней и пыль, но решетка не рухнула перед ней, обнажив путь к свободе. Она стояла все также крепко и Беллу привело это в ярость. Рыча и визжа, она трясла решетку, молотила по ней кулаками, била ногами и ладонями, но та лишь тряслась, стойко переживая припадки безумия.
К ее камере подоспел Дементор, но это не заставило ее прекратить, скорее наоборот. Одной рукой она сосредоточенно молотила по решетке, а другой пыталась схватить черного пришельца за плащ и вытолкать вон отсюда. Однако последнее ей не удалось, он распахнул ее камеру, прижав открывшейся решеткой к стене. Кряхтя, она барахталась в заточении, воздух уходил из ее легких, ее руки схватили просочившиеся к ней цепи и ее дергало в разные стороны.
Родольфус обернулся, услышав очередное кряхтение жены, но не успел отреагировать, да и вряд ли стал бы. Дементор опустил сверток и покинул клетку.
Решетка освободила ее, и Беллатриса упала посреди камеры на колени. Из ее ладоней сочилась кровь, а на лице остались вмятины, оставленные прутьями решетки. Вдыхая воздух, она видела то, как Родольфус посмотрев принесенный сверток положил его на место. Видимо понял, что это не для него. И тогда Беллатриса, думая, что шока для нее сегодня точно хватит, схватила свой сверток, который оказался тугим конвертом.
И удивилась больше всего за эти годы. Наверное побег Сириуса Блэка удивил ее не так сильно, как-то что она увидела… и не так напугал. Белоснежный пергамент дрожал в ее сжатой, худощавой ладони. А Родольфус, которого она видела краем глаза смотрел на Беллу пустыми глазами.
Подпись на конверте не была написана почерком того, кому принадлежало это имя. Это еще больше смутило Беллатрису, и она долго вглядывалась в буквы этого имени и фамилии, к которой сама принадлежала и мысль в голове упорно кричала одно — «Это написала не она!».
Конверт был белым, как снег, зеленевшая на нем печать Малфоев зияла словно уродливое бельмо на глазу. И в сочетании всего этого Беллатриса не могла понять, что это значит и зачем ей написали это письмо.
И вспоминая прошлое Белла с яростью пошла ворошить одеяла на своей постели, злобно рыча, будто разозленный зверь. Никогда не забудет она своих слез, боли и страданий и, видя это сейчас, ярче и отчетливее из-за проклятого конверта Беллатриса ясно знала, что никогда не прочитает это письмо, не посмеет открыть его. Друэлла Блэк… от нее она всегда слышала лишь упреки и получала лишь жестокость, никакой поддержки и справедливости, и Беллатриса понимала, что она могла написать ей в этом письме лишь ругань, и сделала это как появилась первая возможность. Удивительным для Беллатрисы было то, что та не примчалась в Азкабан — к ней лично — чтобы высказать все свои претензии, а Беллатриса знала, что у той их накопилось за долгие двенадцать лет предостаточно.
Ее воображение рисовало Белле яркую картину, наполнению лишь мрачными, темными красками. Друэлла Блэк, явившаяся к ней в Азкабан, чтобы навестить свою дочь и обругать ее за все, даже за то, что та просто родилась на этот свет. Она видела огромную, подпирающую небеса фигуру матери — такую, какой она казалась ей в детстве и пугалась, заливаясь тихими слезами и воспоминаниях о том, о чем она думала, сидя в темном чулане и вытирая кровь с лица или ладоней.
