Родольфус с той поры тоже замолчал, но Беллатриса видела, что тот тоже живет беспокойно и не спит ночами. Боль пронзала и его, и ее одновременно. Одновременно, как и всех остальных Пожирателей, что находились тут в заточении. Они все прислонялись к мокрым и грязным стенам, взвывая от боли и все, как и она, были нетерпеливы. Ждали так далекой им свободы.
Между тем все происходившее на свободе могло указывать на то, что будущая принадлежность к ней — не иллюзия. Пророк писал о происходивших странных исчезновениях (например, пропажи одной важной чиновницы), смерти никому неизвестного маггла и многих других страшных вещах, которые чередой свершались непонятно кем и все это очень напоминало Беллатрисе подчерк преступлений Темного Лорда. Методологию, с которой он сам когда-то совершал нападения.
Однако она еще сомневалась и боялась… боялась того, что-либо боль в метке — это ее предсмертный бред, либо того, что даже если Темный Лорд вернется, то из тюрьмы он ее не освободит. Оставит в наказание. За то, что она не смогла найти его сама.
Если же первое она еще как-то могла опровергнуть, то второе… тот страх усиливался каждый раз, когда метка увеличивалась и темнела, и она вжималась в стену, прижимая к груди болевшую руку.
Из-за газет Белла болезненно чувствовала, как мимо нее проходит жизнь, с тоской читала, как Пожиратели Смерти устроили беспорядки на Чемпионате Мира по Квиддичу и разбежались в страхе, когда кто-то запустил в небо черную метку. Читая это, она вспоминала, как когда-то давно, она могла читать газетные заметки и с ухмылкой думать, что она виновна во многих описанных в ней страшных происшествиях и завидовала свободным еще сильнее. Мир менялся каждую секунду: чемпионат мира по Квиддичу, назначенный в Хогвартсе Турнир Трех Волшебников, Аластор Грюм — преподаватель защиты от Темных искусств, применяющий империус на учениках… сидя тут взаперти она представляла, какое же это счастье быть свободным, сильнее даже самого свободного человека в мире. Являясь несчастным человеком, она понимала, какого же это счастье даже сильнее, чем тогда, когда она имела его.
Каждое утро она просыпалась, завтракала в молчании, ибо Родольфус тоже не разговаривал. Ела свой скудный завтрак, ставила посуду обратно на поднос и взбираясь на спинку тянулась к решетке, закрывавшей ее маленькое окошко. Если же раньше она могла сутками сидеть, прислонившись к выходу из своей камеры, ведшему в туннели тюрьмы, то теперь она, пока темнота еще не успевала сожрать пепельные облака и не превратить их в черные, смотрела на горизонт и ждала, когда пелена облаков спадет и просочиться сквозь них невиданный здесь никогда солнечный или лунный свет. Когда звезды тут будут сиять, и словно маленькие серебряные рыбки будут отражаться в водоеме, который тогда утихнет…
Ее запутанные мысли и сны сливались с реальностью с каждым днем все плотнее. Надежда слабо трепыхалась в ее сердце… она тихо существовала в своей камере, лишь ела и спала, смотрела в окно пустыми глазами и почти не оживала. Дни шли, сменяясь неделями, а недели же в свою очередь сменялись месяцами, но ничего не менялось, а помощь не приходила. Беллатриса вспоминала свою радость по поводу первой боли в метке с горькой усмешкой и прислонившись к стене целовала надписи на своей стене и прикладывая руку к сердцу думала о своем Повелителе, чувствуя, как ее собственное сердце слабо бьется в груди.
Она почти не могла шевелится. Наступила зима и ее тело начинало неметь. Она мерзла, не шевелясь под одеялом, голодала потому что почти не могла дотянуться до еды. А Родольфус совершенно не замечал этого, съедая свою еду он отворачивался к стене, как будто бы его не существовало. А Беллатриса, голодая, худела, теряла сознание и бредила. Несмотря на то, что в тюрьме обитали морозы ее колотило от жара, отнюдь не согревавшего ее для оздоровления. Бледнея и в полубреде, она молила в слезах лишь о том, чтобы дожить до того момента, как Темный Лорд придет за ними в Азкабан. Если этому вообще суждено когда-нибудь исполнится… а потом уже умереть.
