Часто она думала, как сделать так, чтобы ее запасов еды хватило на большее время. И придумала лишь то, что будет доставать свой ящик когда Лестрейндж крепко спит. А это было непросто, ибо тот просыпался от каждого постороннего шороха и вскакивал посерди ночи с запасами ругательств от приснившихся ему кошмаров. И потому-то Белла редко могла сделать это… однако, когда лакомый кусочек оказывался у нее во рту, она не могла не почувствовать, что некий душевный камень становится на мгновение легче.
Еда, правда, покрывалась тонкой корочкой льда из-за мороза и ей приходилось дуть на нее и греть в своих ладонях, но не то было настоящей бедой. Когда стало теплеть еда начинала портиться и было просто необходимо срочно съесть остатки. А Беллатриса, привыкшая экономить, даже из-за сильного голода не могла уничтожить все запасы раньше времени, чем-то, на которое она рассчитывала. Терпеливо отдирая гниль ногтями с каждого кусочка своего обеда, она жевала и ощущала слабую сытость. В придачу с той едой, что ей приносили, она могла не умирать с голоду.
Когда, судя по газетам, наступило лето у нее с Рождества осталось лишь несколько кусочков сдобного печенья. И приближался день ее последнего пиршества.
Как обычно она в темноте стала шарить рукой под кроватью и, нащупав ящик, потянула его к себе. Родольфус всхрапывал во сне и вертелся на узкой койке как будто бы он спал на раскаленной сковороде. Краем глаза Беллатриса смотрела на него, а тот отвернулся во сне и Белла нашла костлявыми пальцами последний кусочек печенья. Прожевала его щелкая зубами и упала на свою постель обратно. Эти движения по поеданию еды каждую ночь становились все машинальнее и машинальнее. Она уже могла делать все это в состоянии полусна, но все равно, когда она закрывала глаза стены и решетка не исчезали перед ней, а вкус гнилого печенья становился сильнее рука ее невольно вздрагивала от собственных представлений, что Родольфус вдруг отберет у нее и это.
Пепельного цвета стены расплывались перед ней, а мрачные тени проплывавших мимо облаков, которые словно ужасаясь жестокости и холодности людских мыслей в этих местах выпадали в виде осадков, осколков сердец и разбитых грез — белоснежных, полупрозрачных и хрупких градин. Руки Беллы ползли под одеяло, все дальше, закутывались поглубже.
Дырки в полу медленно наполнялись водой, а Беллатриса не шевелилась под одеялом, лишь тряслась от холода.
-У тебя тоже болит метка? — произнес мрачный голос.
Метка? Сначала Беллатриса не поняла, что от нее хотят и кто и только после того, как она осознала, что с ней разговаривает Родольфус и о чем он ее спрашивает Белла выпрыгнула из-под одеяла, посмотреть на свою руку, которую едва было видно в темноте.
Она едва ощущала боль в левой руке на предплечье из-за мороза и дождя. Она почти не чувствовала той слабой боли, которая возрастая раньше приводила ее в радость и заставляла мчаться вперед, не замечая дороги. Посмотрев на Родольфуса, который более не произносил не слова она поняла, что ей не показалось и что боль в метке — это не эфемерная иллюзия, которую она придумала сама себе, дабы духовно выжить.
На полупрозрачной коже, из-под которой выпячивались кости и были видны синие вены, едва-едва была заметна змея обвивавшая череп. Она была похожа на неумелый карандашный набросок, который в последствии мог бы стать величайшим шедевром искусства. Так и думала Беллатриса, смотря на нее. Знак болел, ноющей и очень слабой болью, слегка выявляясь, вырисовываясь на коже. Прикасаясь к нему дрожащими пальцами, она ощутила, как слезы выкатывались из-под ее век и как машинально ее губы приложились к собственному запястью в поцелуе. Ее поливало ливнем, который стеной прятал Беллу от всего мира — от этой тюрьмы, от Родольфуса Лестрейнджа, от голода и лишений, одиночества и страха и ускользавших от нее долгих мучительных лет заточения.
Она упивалась одной единственной для нее спасительной болью и смотря на метку увидела среди вечно темных облаков давно забытое для нее иллюзорное солнце, которое тут же скрылось.
****
«Блэк справился с этим за год! За год он нашел его! И теперь метка горит все сильнее с каждым днем!»
Она завидовала и радовалась одновременно! Радовалась тому, что ее надежды оказались не напрасными!
А завидовала самой темной частью своей души тому, что эти надежды поддержал ни она сама, а Сириус Блэк.
Метка болела все сильнее и сильнее и от этой порой неудержимой агонии она порой не могла спать. Ей было больно, но она надеялась на усиление этой боли. Царапала стены и плакала, видя то как рисунок на ее руке становился все четче и приобретал черный оттенок. Боялась и мечтала, мгновение ее мечты правда быстро исчезало пожираемое Дементором… и снова, снова возвращалось вновь. Каждый раз мгновение оживление ее мечты становилось все сладостнее и она, протягивая руки к не существовавшему тут свету, видела его.
