Совершенно понятно, что до середины VII в. путешествие по морю не представляло для японцев особой проблемы: тесные связи военно-политического свойства с государствами Корейского полуострова, где Ямато имело свои интересы, обусловливали посылку туда многочисленных эмиссаров и крупных контингентов войск. Так, экспедиционный корпус 663 г. составлял 27 тысяч человек. Однако в результате серии поражений он был вынужден вернуться на архипелаг, после чего Ямато отказывается от проведения активной внешней политики и начинает энергичное обустройство внутренней жизни. От моря начинают ждать неприятностей, усиливается охрана южной границы (японские правители боялись вторжения со стороны Силла, поэтому любые сведения о нестабильности на Корейском полуострове приводили в VIII в. японское воинство в состояние повышенной боевой готовности), строятся крепости. Японское государство впервые начинает отгораживаться от моря, маркируя его как свою государственную границу. Пожалуй, именно в этот момент был уже сделан окончательный выбор в пользу интенсивного пути хозяйствования, который сопровождался постепенным нарастанием общей интровертности культуры. И хотя расширение территории Ямато продолжалось вплоть до IX в. в северо-восточном направлении, водное расстояние, отделяющее Хонсю от Хоккайдо, преодолено не было. Более того, даже на севере Хонсю власть центра не была особенно прочной.
Нам представляется, что сложившийся в Японии хозяйственно-культурный комплекс способствовал отсутствию экспансии во внешний мир: цикл воспроизводства носил замкнутый и самодостаточный характер; территория архипелага располагала всем необходимым для его поддержания. Факторами, ограничивающими экспансионистские устремления, следует признать: отсутствие скотоводства как значимой составляющей способа хозяйственной адаптации к вмещающему ландшафту и почти неизбежно сопутствующего ему комплекса территориальной агрессивности, вызываемой потребностью в пастбищах; богатейшие морские ресурсы, которые для того времени можно принять за неисчерпаемые, т. е. не выступающие в качестве объекта борьбы за территориальное превосходство; заливное рисосеяние, автоматически предполагающее интенсивные методы хозяйствовании и тщательное освоение прежде всего ближнего пространства.
Объективно существовавшие предпосылки изоляционизма дополнились историческими факторами. Нараставшая в VII–VIII вв. мирная экспансия иноземной культуры подтачивала саму идеологическую основу существования японского общества — культ предков, освящаемый синтоизмом. Может быть, наиболее зримое выражение этот процесс нашел в неудавшейся попытке смены правящей династии, предпринятой буддийским монахом До:кё:.
Выходцы из Кореи и Китая предприняли масштабные усилия ревизовать синтоистский миф за счет создания генеалогических списков «Вакан сорэкитэй фудзу» (не сохранились), согласно которым иммигранты возводили свое происхождение к божествам синтоизма. Увидев в этом процессе размывания устоявшихся социальных ценностей угрозу собственному положению, японская родоплеменная аристократия во главе с родом Фудзивара выказала явственное стремление к самогерметизации (прослеживаемое отчасти и в более раннее время), стараясь не допустить сторонние элементы в свою «кастовую» структуру. Естественно, что и вся ее социальная политика оказалась подчинена этим целям — она была рассчитана на предотвращение социальной мобильности во всех общественных стратах.
Однако способ изоляционизма, избранный японской аристократией, оказался весьма своеобразен. Провозглашенное ею следование дорогой предков распространялось в основном на социальную сферу, что теоретически могло бы при осуществлении должного контроля привести к полному блокированию потенций ко всякому развитию. Однако этого не произошло, ибо образование, наука и техника фактически не вошли в понятие формирующейся концепции национальной культуры, и, таким образом, для заимствования континентальных достижений в этих областях никогда не существовало непреодолимых препятствий.
