Как остроумно заметил Ёсида Такаси, авторы «Манъё:сю:» совершают своеобразный «подлог»: согласно китайской традиции Небесную Реку переходит Ткачиха. Японские же поэты представляют дело так, что путешествие совершает Волопас. В этом факте хорошо видно, как местные обычаи накладывают свой отпечаток на восприятие чужеземных идей. Ведь брачные обычаи высшего японского общества предполагали полигамный брак цумадои («испрашивание жены»). Его характерной особенностью является то, что, за исключением «главной супруги», остальные «жены» аристократа проживали не у него дома, а у себя. Он же время от времени ночами посещал их. Что касается брачных обычаев ханьцев, брак являлся патрилокальным, т. е. жена проживала в доме мужа. Этот же исследователь обратил внимание на то, что способ переправы через Небесную Реку в китайских и японских стихах также различается. В Китае в основном это будет переход через мост, а в Японии — переправа через реку на лодке, что было намного естественнее ввиду малого количества мостов в тогдашней Японии.
Структуру танка в наиболее общем виде можно определить следующим образом: начальная ее часть содержит рассказ о природном мире (чрезвычайно часто — с упоминанием топонима), вторая — дает представление о том, какие чувства испытывал в момент сочинения сам автор. Получается, что природа (топоним) становится мерилом человеческих эмоций, некоторой панметафорой человеческого бытия.
Навязчивое переживание непостоянства любовных отношений обычно однозначно соотносят с буддийской концепцией мудзё: — эфемерности и изменчивости всего, что присутствует в феноменальном мире. Однако, как это видно из материалов мифа и поэзии «Манъё:сю:», имеющих с миропониманием буддизма минимальную связь, уже в них акт соединения божеств или же людей с неизбежностью заканчивается разлукой. По всей вероятности, это связано с древнейшими представлениями о том, что после того, как произведено (зачато) потомство, предназначение человека (божества) можно считать исчерпанным.
Что касается прозаических текстов эпохи Нара, напрямую связанных с буддийской традицией, то их объектом изображения не может являться «любовь», которая там осмысляется исключительно как «похоть».
«Даже если пламень похоти сжигает плоть и сердце, негоже совершать грязное, следуя за похотливым сердцем. Домогания глупца — все равно что мотылек, летящий в огонь. Поэтому-то в заповедях и говорится: „Скудоумная молодежь распаляется с легкостью“. В сутре „Нэхангё:“ („Сутра сердца“) говорится в подтверждение: „Если знать истинный смысл пяти видов желаний (т. е. желаний, вызванных привязанностью к цвету/форме, звуку, запаху, вкусу, осязанию), не будешь радоваться наслаждениям. Трудно обуздать желания. Но предающийся им — что собака, вечно гложущая старую кость“» («Нихон рё:ики»).
