И начал он слабеть от отвращения к пище и в приступах тошноты извергать пищу и питье, страдать от частых приступов удушья, сотрясаться от кашля и от этого терять силы. Ибо организм, оставленный своими спутниками, неизбежно чахнет, побежденный болезнью. Чувствуя это, император приказал готовить себе летний шатер на некоем острове, соседнем с Могонциаком, где совсем потеряв силы, слег в постель. И кто выразит его обеспокоенность за состояние государства, скорбь из-за его потрясения? Кто сможет описать потоки слез, которые он вылил, чтобы поскорее призвать Божественное милосердие? Ибо горевал не о том, что скончается, но скорбел, ибо знал будущее, говоря, что несчастен, чьи последние дни оканчиваются такими бедами. Для его утешения при нем были достопочтенные предстоятели и другие рабы Божьи, среди которых были: Гети[1706], достопочтенный архиепископ Треверов, также Отгарий[1707], архиепископ Могонциака, и Дрогон, брат господина императора, епископ Меттиса и архикапеллан священного дворца, чем ближе император узнавал которого, тем душевнее доверялся ему со всем своим. Через него же ежедневно воздавал дар своей исповеди и жертву духа сокрушенного и сердца смиренного, что не презрит Господь[1708]. В течение сорока дней питался он лишь Телом Господним, вознося хвалы справедливости Его и говоря: «Праведен Ты, Господи! Ведь поскольку я провел время Сорокадневного поста не постясь, может быть, принужденный Тобой, воздам тебе этот пост». Повелел между тем своему достопочтенному брату Дрогону, чтобы тот распорядился о прибытии к нему его казначеев и чтобы приказал переписать каждую по отдельности вещь из личного имущества, которое состояло из королевских украшений, а именно: корон и оружия, сосудов, книг, священнических облачений. Ему же объявил, что тот должен раздать согласно своему усмотрению церквям, что — беднякам, что, наконец, — сыновьям: Лотарю, разумеется, и Карлу. И Лотарю он передал во владение корону и меч, обделанный золотом и драгоценными камнями, с тем условием, чтобы хранил верность Карлу и Юдифи и сохранял за ним и оберегал всю его долю государства, которую, призвав в свидетели Бога и придворную знать, вместе с императором и в его присутствии уступил ему. Совершив это должным образом, отблагодарил Бога за то, что убедился, что у него не осталось ничего собственного. Между тем как достопочтенный предстоятель Дрогон, так и остальные епископы воздавали благодарности Богу за все, что свершалось, ибо видели, что за тем, за кем всегда следовал сонм добродетелей, сейчас следует непоколебимое постоянство в них, которое, словно курдюк жертвы[1709], делает угодной Богу всю его жертвенную жизнь. Между тем было одно опасение, которое омрачало их радость. Ибо, зная, что много раз иссекаемая либо прижигаемая каленым рана вызывает у пациента еще большую боль, опасались, как бы он не решил остаться непримирившимся со своим сыном Людовиком. Однако веря в его необоримое терпение, которое всегда было ему присуще, стали через его брата Дрогона, к чьим словам он прислушивался, осторожно увещевать его душу. Сначала он показал горечь, скопившуюся в его душе, но некоторое время подумав и немного собравшись с силами, пытался перечислить, сколько и какие тот причинил ему страдания и какие другие поступки совершил против родителя и заветов Господа. «Но поскольку, — говорит, — не пожелал сам прийти ко мне, чтобы покаяться, я, что в моей воле и в чем вы свидетели и Бог, прощаю ему все, чем согрешил против меня. За вами же пусть будет увещевать его, хотя я и прощал столько раз его дурные поступки, чтобы он все же не забывал о своих деяниях, ибо свел отцовскую седину с печалью во гроб[1710] и этим пренебрег заветами и предостережениями нашего общего Отца Бога». Когда это было сделано и объявлено, — а был вечер субботы — император распорядился, чтобы в его присутствии было отслужено всенощное бдение и чтобы укрепили его грудь Древом Святого Креста. И пока был в состоянии, осенял своей рукой как чело, так и грудь этим знаком. Когда же изнемогал, просил жестом, чтобы это делалось рукой своего брата Дрогона. И был он всю эту ночь оставлен всеми телесными силами, но в ясном сознании. На следующий день, который был воскресением, приказал, чтобы была подготовлена служба у алтаря и чтобы Дрогоном была отслужена месса, а также чтобы ему из его рук было дано по обычаю Святое Причастие; после же этого дать ему глоток какого-нибудь теплого напитка. Немного испив его, попросил брата и присутствовавших, чтобы они передохнули, сказав, что сам будет ждать, пока они смогут отдохнуть. Когда же стал подступать момент кончины, сомкнув большой палец с остальными — ибо он так делал, когда жестом звал брата, — позвал Дрогона. Когда тот и остальные епископы приблизились, император, вверившись им словами, какими мог, и жестами, попросил благословить его и потребовал, чтобы было сделано то, что обычно делается при отходе души. Когда они исполняли это, он, как мне многие рассказывали[1711], повернув лицо в левую сторону, словно возмущаясь, с силой, какой только смог, дважды промолвил: «Hutz! hutz!», — что означает: «Долой! Долой!». Отсюда ясно, что это было оттого, что увидел злого духа, чье сообщество он не мог терпеть ни живой, ни умирающий. А когда поднял очи к небу, насколько сурово он взирал на злого духа, настолько с радостью устремил туда свой взор, ничуть, как казалось, не отличаясь от улыбающегося. И вот при таких обстоятельствах он обрел предел земной жизни, счастливо, как верим, уйдя на вечный покой, ибо истинно сказано вечно живым учителем: «Не может плохо умереть тот, кто хорошо жил[1712]». Отошел же в двенадцатый день до Календ июля[1713] на шестьдесят четвертом году своей жизни. И Аквитанией правил тридцать семь лет, был императором двадцать семь. Когда отлетела его душа, Дрогон, брат императора и епископ Меттиса, с другими епископами, аббатами, графами, господскими вассалами, большим числом как клира, так и народа, взяв императорские регалии, с большим почетом перенесли его тело в Меттис и торжественно похоронили в базилике святого Арнульфа[1714], где покоится и его мать. Скончался же в лето Господне восемьсот сороковое.
