Евреи по всему свету отреагировали на это по-разному. Те, кто изначально не верил в притязания Шабтая, получили сильнейший аргумент, подтверждавший, что их сомнения были не напрасны. В ноябре 1666 года Йосеф Ѓалеви из Ливорно писал своему другу Яакову Саспортасу в Гамбург о том, что случилось со «зловредным безумцем и невежей, который носил некогда еврейское имя Шабтай Цви» и к которому «все еврейство» взывало как к «избавителю». Далее он просил Саспортаса рассказать приверженцам этого избавителя, что «Мехмед, спаситель их, ныне вернулся во дни ученичества и прилежно изучает ислам». Те же, кто веровал в нового мессию, испытали шок, утратили надежду, многие словно онемели. Руководители евреев Турции попытались вернуть жизнь своих общин в нормальное русло — отчасти, вероятно, из страха перед османскими властями, которые могли наказать их за попустительство народным волнениям. В Италии все письменные свидетельства о поддержке Шабтая Цви были уничтожены, хотя негодование тех, кто, подобно Йосефу Ѓалеви, пострадал за противостояние всеобщей истерии, улеглось не сразу. Не сразу опомнились и верующие. Гликель из Гаммельна, которая в то время была еще совсем молодой, а свои удивительные мемуары начала писать на идише в 1690-х годах, после смерти мужа (преимущественно как семейную хронику для потомства), сообщает, что ее свекор, живший в Хильдесхайме, в 1666 году собрал пожитки, готовясь отправиться в Землю Израиля навстречу Мессии, и решился разобрать сложенные вещи лишь через три года:
Многие продавали свои дома, земли и все имущество, со дня на день ожидая избавления. Мой добрый свекор покинул Гаммельн, оставив и дом, и двор, и красивую мебель, и переехал в Хильдесхайм. К нам в Гамбург прислал он две большие бочки, нагруженные холстом, горохом, бобами, сушеным мясом, вялеными сливами и всякими хорошо хранящимися съестными припасами. Ибо старик был готов в любой момент отплыть из Гамбурга в святую землю. Так лежали эти бочки у меня в доме больше года. Наконец, старики побоялись, что мясо и прочие съестные припасы попросту сгниют, и написали нам, прося открыть бочки и вынуть съестное, чтобы сохранить хотя бы холсты. Три года бочки были готовы к отплытию, и все это время мой свекор ожидал сигнала. Но Всевышнему было угодно рассудить иначе [39].
Были и такие — хотя они и составляли лишь незначительную часть массы, увлеченной движением 1665–1666 годов, — кто продолжал верить в мессианство Шабтая Цви. Одним из таких верующих был, очевидно, сам Шабтай. В 1671 году тому же Яакову Наджаре, в чьем доме в Газе на Пятидесятницу 1665 года Натан изрек свое судьбоносное пророчество, довелось увидеть Шабтая: тот хотя и жил мусульманином при османском дворе, но соблюдал еврейские обычаи и проповедовал в синагогах, пусть и в обычном своем эксцентричном стиле. Сам Наджара сделал обрезание десятилетнему мальчику, чей отец «поклялся, еще когда Амира пребывал в „крепкой башне“ [в Галлиполи], что обрежет своего сына только в присутствии Царя-Мессии. Тогда Амира повелел этому раввину [Наджаре] сделать мальчику обрезание». Одновременно Шабтай общался с мусульманскими мистиками из дервишских орденов и, по словам Наджары, рьяно убеждал своих последователей принять вслед за ним ислам:
