О положении улиц и площадей, а также религиозных и светских сооружений мы имеем лишь отдельные сведения. Тофет находился западнее торгового порта, а агора, видимо, севернее или северозападнее военной гавани. Агора, возможно, была окружена портиками, под которыми мятежник Ганнон хотел угостить народ. Здание совета должно было находиться на краю агоры, а вблизи неё стоял храм Ršp (Решефа). От агоры три улицы вели к Бирсе. На них располагался храм 'šmn (Эшмуна), к которому вели 60 ступеней и который превосходил роскошью все другие святилища города. Местонахождение остальных многочисленных святилищ неизвестно, может быть, за исключением храма 'štrt (Астарты) и храма Tnt bLbn (Танит в Ливане), который находился в северо-северо-восточной части Бордж Джедид, если об этом можно сделать вывод на основании места находки строительной надписи. В остальном облик города в существенной части определялся высокими, частично шестиэтажными зданиями и узкими улицами. Большое число общественных площадей было, кажется, украшено почетными статуями. Так как в распоряжении горожан имелось лишь небольшое количество ключевой воды, то водоснабжение города обеспечивалось колодцами и особенно цистернами; акведуков в пуническое время, кажется, не было.
Страбон сообщает, что в начале III Римской войны в Карфагене жило 700 тысяч человек. Это число обычно считается чрезмерным. Может быть, скептики правы. Может быть, они и ошибаются. Если Страбон нашел это число в труде Полибия, а это в некоторой степени вероятно, то оно идет от хорошо информированного современника. Кроме того, надо принять во внимание, что во время борьбы с Агафоклом город набрал из гражданского населения армию в 45 тысяч человек. Это количество говорит в пользу предположения, что Карфаген уже в конце IV в. являлся одним из самых больших городов древности.
К северу от Старого города тянулся длинный шлейф городов мертвых: холм Бирсы, холм Юноны, окрестности Дуиме и Дермеша, холм Одеона, окрестности Бордж Джедид и холм вблизи Санта-Моники. Ареал некрополей использовался с VII по II в. и расширялся с юга на север.
Карфагеняне по своему финикийскому происхождению были семитами. Но не по этой причине они в течение своей истории многократно сталкивались с греками и римлянами. Причина карфагено-греческих или карфагено-римских противоречий носила, скорее, государственно-политический характер. Хотя было бы неверно чрезмерно выдвигать на первый план эту точку зрения, но ее постоянно надо иметь в виду, говоря о народном характере карфагенян. Ее многократно выдвигали антикарфагенски настроенные греки и римляне, которые только (или почти только) и информировали или, кажется, что информировали нас о народном характере карфагенян.
Римские политики и писатели и греческие историки, писавшие в римское время, часто жаловались на «пуническую верность». Карфагенскую сущность они многократно'приравнивали к лживости и нарушениям данного слова как в частной, так и в политической жизни. Так как сами римляне себя считали народом, верным заключенным договорам более чем любой другой народ в мире, «народом: прославленным своей нерушимой верностью» (Силий), то именно в отношении верности они видели в себе абсолютную противоположность карфагенянам. Анализ текстов, относящихся к внешнеполитической стороне проявления вероломства, показывает, что это обвинение чаще всего несправедливо, что это обвинение скорее можно обратить против его авторов. Все же иногда, как кажется, римляне и позитивно судили о карфагенянах. Так, Цицерон называет философа Клитомаха «человеком… остроумным, как пуниец». Но подобные суждения очень часто были амбивалентными. Вообще, римляне считали алчность типично карфагенской характеристикой. А как иначе народ крестьян мог судить о народе торговцев?! И чтобы сделать их совершенно отвратительными, римляне обвиняли своих карфагенских врагов в жестокости, надменности и нечестивости.
Подобные суждения ни в коем случае не присущи только римлянам. Большую часть этих оценок римляне переняли от греков. Среди греков особенно антикарфагенски настроенный Тимей дал обширную картину безобразного карфагенянина, которая укоренилась в сознании многих греков. Однако и Плутарх нарисовал мрачный образ народного характера карфагенян: «Иная (чем порода афинского народа) порода народа карфагенян. Они суровы, мрачны, покорны властям и надменны по отношению к подчиненным, в обстановке страха ведут себя недостойно, в гневе чрезвычайно грубы, упрямы в соблюдении однажды принятого решения, наотрез отказываются от свободного образа жизни и прелести». Мы не знаем, как появилась такая плутарховская характеристика пунической сущности. Неопровержимо, однако, что образ карфагенян, который рисовали греки, до некоторой степени зависел от образа финикийцев, представленного некогда Гомером.
