Было бы неверным принять эти изображения карфагенского народного характера за чистую монету, но и ошибочным без раздумья отбросить выдвинутые обвинения. Конечно, принимались политические решения, с моральной точки зрения весьма сомнительные; конечно, существовали продувные дельцы, пользовавшиеся грязными методами; конечно, имелось много торговцев, в мыслях которых прибыль играла чрезвычайно важную роль; были, наконец, государственные чиновники с менталитетом господина, которые в некоторых ситуациях действовали решительно и неумолимо. К этому можно добавить, что многие греки думали, что они видят в сущности резкость многих карфагенян, которая в чрезвычайных ситуациях доходила до фанатизма. Все-таки обобщенные и преувеличенные обвинения, выдвигавшиеся греками и римлянами против пунийцев, были, конечно, несправедливы. Из археологических и эпиграфических свидетельств, происходящих из Карфагена, видно, что ценность справедливости, братство, чувство семьи и религиозность занимали в жизни карфагенян очень значительное место.
Карфагенские пришельцы были финикийцами. Но оставались ли они финикийцами? Или иначе говоря: что есть «финикийское», что есть «пуническое»? Конечно, до известной степени, но именно только до известной степени, речь идет лишь о вопросе словоупотребления. Я считаю имеющим полный смысл называть карфагенян раннего времени финикийцами, а карфагенян, развивавшихся начиная с VII в. в политическом и культурном отношении самостоятельно, пунийцами.
Если дать полностью удовлетворительный ответ на вопрос, в какой степени финикийцы и ливийцы на земле Северной Африки слились в новое этническое единство, едва ли возможно, то все же от этого вопроса нельзя, по меньшей мере, отмежеваться. Надо принять факт, что финикийцы уже вскоре после создания своей фактории или колонии начали вступать в брак с представителями местных народов. Что касается Карфагена, то мы знаем, что в III и II вв. люди из высшего пунического и ливийского слоев были связаны родственными узами. Кроме того, из относительно широко представленных данных о ливийских персональных именах, заимствованных из Карфагена, видно, что ливийский элемент в городе был довольно силен.
Проблема финикийско-ливийского или пуническо-ливийского смешивания связана также с понятием «ливо-финикийцы», которое нередко встречается в античных источниках. Является ли первичным в этом понятии, что под ним подразумевается «пунический народ, смешанный с ливийцами» (Ливий)? Первоначально определенно нет. Так же как по названию «сиро-финикийцы» не стоит утверждать связь между сирийцами и финикийцами или по названию «бласто-финикийцы» — связь между бастулами и финикийцами? С использованием этих понятий, скорее, высказывалось прежде всего то, что финикийцы, о которых говорится в соответствующей связи, жили в области ливийцев, «сирийцев» или бастулов. Только Ливий интерпретирует понятие «ливо-финикийцы» в смысле этнического смешения финикийцев и ливийцев; во всяком случае, такое словоупотребление у него встречается впервые. В период организации Карфагенской державы понятие «ливо-финикийцы» использовалось в административном значении и обозначало граждан всех зависимых от Карфагена африканских пунических городов, которые большей частью являлись западнофиникийскими факториями и колониями. Когда карфагеняне в результате II Римской войны были отрезаны от своих опорных пунктов в Северной Африке (и Испании), слово «ливо-финикийцы» начали использовать в новом смысле, с одной стороны, более узком, с другой — более широком. Теперь под ливо-финикийцами понимались все жители Восточного Алжира, Туниса и Ливии. Впервые это понятие появляется в труде Страбона. Это новое понятие, однако, в последующее время подверглось еще некоторым модификациям. Но в этих различных формированиях понятия общим является то, что в нем происхождение окончательно перестало играть какую-либо роль.
