В XX в. С. Гзелль (1864, Париж — 1932, Париж) поднял исследование истории Карфагена и всей Северной Африки на новую высоту. Его огромные знания почти всегда предостерегали его от поспешных выводов. Все, кто пытался представить общую картину карфагенской истории после Гзелля, смогли в отдельных случаях добиться некоего прогресса, но в целом они не смогли не только превзойти, но даже достичь высот Гзелля.
История архаического периода Карфагена укладывается в историю финикийской экспансии. Но время написания истории финикийской экспансии еще не пришло. Несмотря на все остроумие, какое было проявлено в последние столетия при интерпретации соответствующих литературных и эпиграфических текстов, несмотря на прогресс, достигнутый за последние десятилетия в археологическом исследовании средиземноморских и атлантических поселений финикийцев, остается еще слишком много ненадежного, даже бессмысленного. К тому же еще ни в коем случае не окончен методологический спор относительно доказательной силы археологических фактов для истории ранней фазы той или иной фактории или поселения. Поэтому последующее изложение также может быть только предварительным.
Греки называли носителей самой далекой и самой значительной по последствиям экспансии древности «финикийцами» (этимологическое объяснение этого названия, кажется, еще не найдено). Как эти финикийцы, жители городов-государств, расположенных в основном на побережье сегодняшнего Ливана, называли себя сами, совершенно неизвестно.
Хотя феномен финикийской экспансии часто связывался и связывается с именем города Тира, все же едва ли вероятно, что только представители или граждане этого города преследовали цели экспансии. Но так как Тир с IX в.[1] господствовал над всем финикийским побережьем, включая Сидон, и так как финикийская колонизация в узком смысле в Западном Средиземноморье развивалась только во время политического главенства Тира, то возникла видимость, но только видимость, что Тир обладал монополией на экспансию. В действительности Сидон, кажется, не только в период своего подчинения Тиру участвовал в процессе колонизации, но уже тогда, когда он еще мог принимать автономные решения об участии в экспансионистской политике.
Самое позднее с VIII в. олигархический слой финикийских торговцев обладал сильной экономической властью, а с нею и политическим значением. Поэтому купечество, а не монархия, сила которой убывала, являлось в основном определяющим фактором колонизации.
Одной из самых спорных проблем, какие финикийская экспансия ставит перед наукой, является проблема датировки. Главным образом это связано с тем, что литературное предание датирует начало экспансии уже XII в., но самые ранние археологические находки в Западном Средиземноморье относятся только к VIII в.[2], а самые древние эпиграфические свидетельства восходят лишь к X в. Однако было бы ошибочным только на основании недостающих археологических находок вести разговор о поздней датировке финикийской экспансии. Тот факт, что археологические свидетельства относятся к сравнительно позднему времени, можно объяснить иначе, чем допущение, что финикийская экспансия началась только в VIII в.
Из рассказа египтянина Ун-Амуна следует, что в XI в. между египетскими и финикийскими гаванями существовало оживленное морское сообщение. Ограничивалась ли эта торгово-политическая активность финикийских городов только направлением север-юг? Это едва ли так. Надо учитывать динамику, присущую всем большим торговым предприятиям. Технические предпосылки для дальнего мореплавания существовали, во всяком случае, уже давно, очевидно, уже с III тысячелетия. И кажется, что финикийцы после нападений народов моря плавали по путям, которые они или их соседи использовали еще до появления народов моря. Таким образом, можно с некоторым основанием датировать начало финикийской экспансии XI в.
Финикийская экспансия, по всей видимости, прошла несколько этапов. Если первоначально финикийцы в качестве опорных пунктов использовали гавани других народов, то позже они создавали свои фактории частью на краю существующих поселений, частью в местах, защищенных природой, центрами которых они делали святилища, и, наконец, основывали замкнутые поселения. Из этих поселений они затем проникали, как это было особенно на Сардинии, внутрь суши.
