Правление клуба самостоятельно составляло месячный план своих мероприятий; куратор от ЛО ССП Ю. Андреев получал его от нас по почте. Клуб далеко не всегда следовал плану: вдруг в Питер заявились поэты московской фронды – экспромтом организуем их чтение или приплюсовываем к уже объявленным дополнительные мероприятия. Андреев на вечерах присутствовал не всегда; еще существовала Белла Нуриевна – директор музея, она настороженно относилась к нам и еще больше к публике, которая наши вечера посещала. По наплыву гостей в музей можно было догадаться, что информация о необычном концерте распространилась по городу. Все проходы заняты. Откуда-то принесены тумбочки, на которых устраиваются незнакомые люди. Не верю своим глазам! Это Анника Бакстром, которую не видел много лет: в страну ее не пускали. Она сопровождает группу шведских студентов и каким-то образом узнала об этом вечере…
Вентилятор с трудом перетряхивает воздух. На стенах работы Всеволода Иванова. Его не знает никто, но по работам узнаются его учителя: Модильяни плюс Михаил Шемякин – думаю, величины, в принципе, соразмерные. Там, где у Шемякина ирония, а у Модильяни – грация, у автора, простите, манерность.
– Шестидесятые годы, шестидесятые… – бормочет бородатый мэтр.
– От Юрия Новикова узнаем, что Всеволод Иванов выставляется впервые. Ивановых прибыло.
– Зал на этот раз особенно сложен. Профессор и сайгоновец44, завсегдатаи клуба и оказавшиеся здесь по случаю – все жаждали впечатлений.
– В зале есть
– Возможны неловкости с американцами…
Недоброжелателей нет,
Кривулина слушают невнимательно. В зал продолжают вносить то стул, то скамейку, потом ящики. Я сижу традиционно в первом ряду, но между мной и сценой уже два-три ряда ящиков и музейной мебели.
…Героем выступления была Валентина Понамарева. Певица уже не раз выступала с группами во главе с Чекасиным и Курехиным. Ей обычно отводилась роль одного из «инструментов», но на этом вечере она солировала – и Курехин, и Гребенщиков, а затем американский саксофонист Брюс Экли пристраивались к той музыкальной интонации, которую она великолепно вела, все более захватывая зал… Ее импровизации при всем их разнообразии и неожиданности были, как могли бы сказать структуралисты, «коннотацией магических песнопений»: заговоров, заклинаний, языческих молитв, что в свое время эксплуатировала перуанская певица Има Сумак…
Наступает мертвая тишина. В зал заглядывают американские гости. На сцену поднимается Алик Кан. Он представляет залу американских музыкантов, рассказывает о целях их приезда в Советский Союз.
Квартет ROVA играет авангард. Играет раскованно и сосредоточенно одновременно. Как красив зал: лицами, вниманием к происходящему – предзнаменованием каких-то близких и неизбежных перемен. Саксофонисты ROVA играли в музее то, что хотели. Это была одночасовая программа, состоящая из пяти-шести частей.
Строгое поведение на сцене, если не считать вольностью – присесть на сцене, когда играют партнеры, чтобы перевести дыхание и сделать два глотка – пива? минеральной воды? Никакого шоу, никаких перемещений, никаких отвлекающих от музыки жестов. Композиции суховаты и угловаты. Мелодии заменены мелодикой – сочетанием звуков и инструментов. Мелодика иногда неожиданная, иногда монотонная, исполнение уверенное, временами виртуозное. Никаких ассоциаций, никаких намеков – форсируется самодавление замкнутой системы звуков…
Аплодисменты, все взволнованы. На улице темнеет. Гости фотографируют и в зале, и на улице. Нашего чернобородого Василия Аксенова (не путать с Аксеновым эмигрантским!), ни на кого не похожего, снимают все. Кан и Драгомощенко – толмачи.
Особенно они пригодились на следующий день, когда мы встретились на квартире Наля Подольского: открываешь окно и выходишь на крышу старого пятиэтажного дома…
Один из наших поэтов, принявший участие во встрече, стал развивать свои взгляды на искусство. Чарльз Шер отнес его высказывания к романтической концепции искусства и спросил, есть ли среди членов Клуба-81 литераторы, которые пишут реалистические вещи. Такой поворот в беседе озадачил моих земляков, ибо, в системе их представлений, от авангардистов можно было ожидать самых парадоксальных взглядов на искусство, но только не связанных с реализмом. Мы не услышали от Шера развития этой темы, но он высказал одну мысль, которой я воспользуюсь и на свой страх и риск разовью в контексте других высказываний наших гостей. Он сказал, что художник должен полностью принимать выводы, которые следуют из осознания реальности, какой бы она ни была и какие бы выводы не предопределяла. Но дух американской культуры традиционно неотделим от нравственной позиции индивида. Поэтому я задал ему вопрос, нельзя ли его взгляды определить как стоицизм? На что Чарльз выразил свое полное согласие.
