У епископов Ломбардии германский король встретил неожиданно дружную поддержку: они, как и германские епископы, не без причины опасались, что григорианское папство низведет их до уровня заурядных чиновников от церкви. В то же время самый крупный светский властитель Северной Италии вновь был на стороне папы. Речь идет о тосканской маркграфине Матильде (родственнице Генриха): императорская власть угрожала ее независимости, а потому она стала для Григория VII и его преемников главной опорой в Италии. Матильда поддерживала папство и деньгами, и военной силой; она, наконец, уступила ему Тоскану. Тоскана в то время представляла собой огромную территорию, составляющую почти четвертую часть всей Италии (Модена, Реджо, Феррара, Мантуя, Брешиа и Парма). Эти земли отец Матильды получил от императора как ленные владения. Матильда и Григорий были неразлучной парой; как утверждают многие авторы, их отношения носили не только политический характер.
Вооруженная борьба между Генрихом и антикоролем Рудольфом то затихала, то вновь разгоралась; в 1080 г. в одном из сражений Рудольф был смертельно ранен и вскоре скончался. Генрих снова обратил свой взор в сторону Италии. В течение 1081–1083 гг. германский король предпринял несколько походов на Рим, но папе пока удавалось отбиться – главным образом благодаря вооруженной помощи Матильды. В конце концов – в 1084 г. – Рим пал. Григорий с несколькими своими сторонниками бежал в замок Святого Ангела. Король-победитель вновь низложил своего противника, антипапа же был торжественно возведен на папский престол, и Генрих из его рук принял императорскую корону. Лишь в конце мая 1084 г. Роберт Гвискар, не очень-то расторопный норманнский вассал папы Григория, освободил замок Святого Ангела (норманны хотели использовать папство для укрепления своих позиций в Южной Италии). Генрих и антипапа вынуждены были уйти из Рима. Свирепые норманны в ходе жестоких боев нанесли Риму огромный урон. Гнев римлян теперь обратился против Григория, который позвал сюда норманнов, – так что папе пришлось бежать вместе с его спасителями. Больше он уже не смог вернуться в Рим – и 25 мая 1085 г. скончался в изгнании, в Салерно, опять же среди норманнов.
Таким образом, творец мечты средневекового папства о мировом господстве закончил жизнь изгнанником и, надо думать, с горьким сознанием, что дело всей его жизни бесповоротно погибло. Действительно, проведение в жизнь григорианской теории папства, изложенной в «Dictatus papae», во многих отношениях оказалось невозможным и в более поздние времена. Так, например, положение о пожизненной святости папы, точнее, почитание папы святым еще при жизни не перешло в каноническое право. Почти забыт был в Новое время и тезис о непогрешимости папы (infallibilitas); лишь в XIX в. этот тезис стал догматом. Несмотря на свою трагическую судьбу, Григорий VII сыграл судьбоносную роль в истории христианства и церкви. Он сформулировал и наиболее последовательно представлял идею теократического государства, идею, которая должна была переустроить мир, подчинив его духовному началу. Не в последнюю очередь именно этой идее обязано христианство своей долгой жизнью и расцветом: с таким требованием христианство могло выступать на протяжении всей истории человечества, причем наиболее успешно как раз в Средние века.
Едва ли можно отказать Григорию в таком качестве, как величие духа: ведь он, не обладая никакими конкретными средствами, имеющимися на вооружении у любой светской власти, не обладая, прежде всего, армией, играл тем не менее роль завоевателя мирового масштаба, подчинял троны, бросал вызов императору, считавшему себя властелином христианского мира. К поведению и политике Григория VII история церкви может относиться с симпатией или с осуждением, но несомненно одно: его правление, с присущими ему фанатизмом и несгибаемостью, не только восстановило авторитет папства, но и заложило основу политической власти пап на последующие два столетия. Неслучайно с 1947 г. григорианские реформы выходят на первый план в исследованиях истории церкви. Монах Гильдебранд был человеком маленького роста и неказистой внешности, но в невзрачном теле его обитал невероятной силы дух. Он чувствовал свое призвание, свою харизму и, следуя своей миссии, был не слишком разборчив в средствах. Даже современники воспринимали его с удивлением, смешанным со страхом или даже с ненавистью. Петр Дамиани называл этого монаха-фанатика, попавшего на папский престол, Святым Сатаной – сравнение не слишком деликатное, но меткое. (Сравнение это вновь всплыло в эпоху еретических движений и Реформации: оно применялось для характеристики папы, но уже без эпитета «святой».)
