Такие рельефные, выхваченные из жизни сцены, рисующие конфликт между отцом и сыном, вследствие чрезмерной склонности последнего к борделям и проституткам, встречаются довольно часто в античной комедии. Странный контраст с этим представляет, с другой стороны, в известной степени вольное и благосклонное суждение об отношениях молодых людей, с проститутками. Мы встречаем такие взгляды уже в более старое время республики, когда господствовали строгие нравы, и это объясняется распространенным в древности воззрением, будто посещение борделя и сношение с проститутками действительно способны ограничить запрещенные половые сношение (прелюбодеяние, совращение).
Гак, Ливий рассказывает (XXXIX, 9) о связи Публие Эбуцие с проституткой Феценией Гиспала, что ото не имело ни малейших дурных последствий для состояниz и доброго имени юноши» (minime adolescentis aut геи aut famae damnosa). Или старый Патон, например, увидав юношу, выходившего из борделя, похвалил его в следующих словах: macte virtute esto, потому что это лучше, «чем соблазнять чужих жен» (alienas permolere uxores. Гораций, сат. 1, 2, 31–35). Правда, по одной из схолий он в другой раз сказал тому же юноше, увидав его вторично выходящим из борделя: «юноша, я похвалил тебя за то, что ты иногда приходишь сюда, но не затем, чтобы ты жил здесь».
Весьма характерны следующие слова Цицерона (pro Coelio 20, 48); «Впрочем, если кто думает, что молодежи запрещено любить проституток (meretri– cüs amoribys), то он придерживается – не могу этого отрицать – очень строгих правил. Но он стоит в противоречии не только с вольными нравами современного мира (hujus soeculi licentia) но и с тем, что входило в привычку и что было признано нашими предками (consuetudine atque conccssis). В самом дел е, когда втою не было? Когда это осуждалось? Когда это не было равртиеио? И когда, наконец, нельзя было делать того, что было разрешено?» У Плавта (Mercator III, 4), Евтихий объявляет сношение с проститутками привилегией молодежи, между тем как для более пожилых мужчин он считает их непозволительными. Точку зрения, господствовавшую в эпоху империи, характеризует Сенека старший (controvers. II, 12, 10): «Он не совершил греха. Он любит проститутку-это принято, потому что он юноша. Он исправится и женится».
Противоречивый взгляд древних на проституцию отнюдь не устранен христианством. Такой святой, благочестивый и строго-нравственный человек, как Августин (de ord. И, 12)9 мог с одной стороны называть проституцию «чумой» человечества, а с другой – самым резким образом подчеркивать ее необходимость».
«Quid sordidius quid inanius decoris et turpitudine plenius meretricibus lenonibus ceterisque hoc genus pestibus did potest? Aufer meretrices de rebus humanis, iurbaveris omnia libidintbus».
В главных чертах, христианское учение и христианское государство сохранили это воззрение и по настоящий день.
Что касается отношений между проститутками и честными женщинами, то здесь infamia тяготела над ними всей своей тяжестью. Тут не было снисхождение и уступок двойственной половой морали. Как ревниво греческие женщины следили за тем, чтобы проституток разделяла от них глубокая пропасть и чтобы проституткам не предоставлялись никакие привилегии честных гражданок, показывает следующее место из речи Демосфена против Неэры. (стр. 1383).
«Что сказал бы каждый из вас своей супруге, матери или дочери, если бы он голосовал за оправдание этой женщины? Если они спросят вас, где вы были, и вы ответите им, что творили суд, они сейчас же опять спросят вас: над кем? Над Неэрой ответите вы. Неправда ли? – За что? – За то, что она, чужестранка, противно закону, вышла замуж за афинянина, а развратная дочь ее повенчалась с Теогенееом, который был тогда архонтом, совершала от имени государства священные таинства и жертвоприношение и позволила себе во время церемоний представлять супругу Вакха и т. д. И вы рассказали бы в точности, какое обвинение возбуждено против нее по этому пункту. В ответ на эти сообщения, женщины спросили бы вас; как же вы поступили в этом случае? Если бы вы сказали, что вы оправдали ее, разве более разумные из них не рассердились бы на вас за то, что вы признали за этой особой такое же право принимать участие в прерогативах государства «во всем, что относится к религии, как и за ними?»
