«О Петронии следует сказать еще несколько слов. Он проводил день во сне, а ночью занимался делами и предавался удовольствиям. Как другим деятельность, так ему дала славу беспечность. Он не считался, однако, как большинство, кутилой и мотом, а пользовался именем образованного, светского человека, а слова и дела его, чем они были непринужденнее и чем больше обнаруживали пренебрежение к самому себе, тем более на них смотрели, как на естественное простодушие. Но сделавшись проконсулом, а вслед затем и консулом Вифинии, он показал себя человеком деятельным и стоящим на высоте своих обязанностей. Предался ли он затем снова порочной жизни или же только притворился в этом отношении, но он был принят Нероном в число немногих его доверенных, в качестве судьи, в деле изящного вкуса («elegantiae arbiter»), так что Нерон не считал ничего приятным и доставляющим негу своим изобилием, если раньше не одобрил того Петроний. Этим объясняется зависть к нему Тигеллина, как к сопернику, выше стоящему в науке наслаждений. И Тииеллин прибегает к жестокости императора, которой уступали дорогу все другие страсти последнего, и обвиняет Петрония в дружбе с Сцевином, подкупив предварительно его раба, как свидетеля, и отрезав ему возможность защиты, бросив большую часть его прислуги в тюрьму. Цезарь случайно отправился в то время в Кампанию и Петроний, достигнув уже Куме, был там задержан. Он не пожелал тогда дольше выносить колебание между страхом и надеждой. Тем не менее, он отказался от жизни не торопясь, а приказывал по своему усмотрению то перевязывать разрезанные кровеносные сосуды, то снова вскрывать их, беседовал со своими друзьями, но не о серьезных вещах или о чем-нибудь, чем он мог бы достичь славы сильного духом человека. И от друзей он не слыхал ничего о бессмертии души и мнениях философов, а слушал только веселого и легкомысленного содержание стихи (levia carmina et faciles versus). Некоторых из своих рабов он одарил, других велел бичевать. Он отправился еще к столу и затем лег спать, чтобы смерть, хотя бы и вынужденная, была похожа на естественную. Он не высказал лести ни Нерону, ни Тигеллину, ни вообще кому-нибудь из сильных мира, хотя бы в своих собисии1и, – !как это делало большинство умирающих, а напротив, описал всепозорные деяние императора, приведя имена всех проституированных им мальчиков и женщин, описал все, что было нового в его сладострастных отношениях и послал все запечатанным Нерону (sed flagitia Principis sub nominibus exoletorum feminarumciue et novitata cujusque stupri perscripsit atque obsignata misit Neroni), а перстень с печатью сломал, чтобы им нельзя было больше воспользоваться с целью погубить кого-нибудь другого».
