«Тут книжники и фарисеи привели к Нему женщину, взятую в прелюбодеянии, и, поставивши ее впереди, сказали Ему: Учитель! эта женщина взята в прелюбодеянии; а Моисей в законе заповедал нам побивать таких камнями: Ты что скажешь? Говорили же это, искушая Его, чтобы найти что-нибудь к обвинению Его. Но Иисус, наклонившись низко, писал перстом на земле, не обращая на них внимания. Когда же продолжали спрашивать Его, он, отклонившись, сказал им: кто из вас без греха, первый брось на нее камень. И опять, наклонившись низко, писал на земле. Они же, услышавши то и будучи обличаемы совестью, стали уходить один за другим, начиная от старших до последних; и остался один Иисус и женщина, стоящая посреди. Иисус, отклонившись и не видя никого кроме женщины, сказал ей: женщина! где твои обвинители? Никто не осудил тебя? Она отвечала: никто, Господи! Иисус сказал ей: и Я не осуждаю тебя. Иди, и впредь не греши».
А разве христианство в борьбе с проституцией – справедливо спрашивает Мартин Раде – пошло по этому указанному Иисусом пути? И отвечает, что все мы либо идем в своем строгом осуждении по пути фарисеев или же из сожаления и сочувствие к слабости этих женщин, сами теряемся в грешном бессилии, и что оба эти типа судей можно проследить во всех работах, касающихся проституток. Что вызывает во мне особое изумление в словах Иисуса, – так это его глубокое понимание биологической основы проституции, понимание, что, в конечном счете, она объясняется присущим всем людям инстинктивным стремлением к половым излишествам, на которое Он и указывает фарисеям в своих удивительных словах. Иисус понимает и видит насквозь последние биологические причины проституции и знает, что сама проститутка является только жертвой таких обстоятельств, что она не более виновна, чем общество, без которого невозможно ее Существование.
Но если в этико-половых воззрениях Иисуса на проституцию и есть провидение истинного положение вещей, то мы все же не находим у Него понятие о двух вещах, без которых современная половая этика обойтись не может это, во-первых, понятие о труде, и во-вторых, в меньшей степени, понятие об ответственности.
Давид Фридрих Штраус рассматривает полное отсутствие понятие о труде в Евангелии, как нечто специфически христианское, и потому объявляет в этом отношении христианство принципом прямо враждебным культуре. Нужно, однако, заметить, что такое враждебное отношение к труду в Евангелии безусловно соответствует всему миросозерцанию греко-римской древней эпохи, хотя отношение это, под влиянием аскетического принципа (также происходящего из греческой философии), выступает здесь еще значительно резче, чем в обыденной жизни античного мира. Штраус справедливо подчеркивает, что познание этического, религиозного и социально-реформаторского значение труда, несомненно, составляет продукт современной культуры. Для современного человека телесообразный и разумный физический и умственный труд составляет существенную част его религии и ею отношение к космосу и мировому началу. Никто этого не проповедовал более убедительно, чем, например, Джон Реагин. Мне непонятно, как такой человек, как Адольф Иарпак, поразительная трудоспособность и громадная продуктивность которого вызывает изумление всего образованного мира и который – несмотря на его собственное противоположное заявление-несомненно испытал божественную сторону труда и его религиозное освящение на самом себе, мог написать следующие слова:
«Труд и прогресс культуры без сомнение очень ценные вещи, к которым мы должны стремиться и работать для них. Но высший идеал заключается не в них; они не могут наполнить душу истинным удовлетворением.
