Описание сатанинской мессы, составленные такими авторами, как Солдан, Иоганн Шерр, Карл Вейнхольд, Роланд Бреванн, Жюль Мишле, и другие, в своих частностях, правда, очень наглядны и верны, но они недостаточно ясно подчеркивают центральный пункт черной мессы, половой элемент, в особенности садизм и мазохизм, и полную разнузданность диких дионисьевских инстинктов. Это сделал раньше других Иозеф фон Геррес, который в своей «христианской мистике» посвятил очень обстоятельное описание вере в ведьм и в колдовство с католической точки зрение. Он показывает, что при шабаше ведьм дело идет о дьявольской пародии на христианскую мессу, что «дьявол пристроил свою ризницу к церковному собору» и в ней справляет свой «обезьяний культ», причем святой водой служит его моча, которой окропляют всю общину, и вся эта развратная сцена освещается черными свечами, а черные гостии употребляются в грязном виде. Дьявол выступает обыкновенно в видекозла и, прежде всего, требует присяги на верность: все присутствующие мужчины и женщины должны целовать ему при этом anteriora и posteriora. Гёррес справедливо находит, что такая форма поклонение, безусловно, характерна для половой фантазии, имеющей ясно выраженный копролагничесхий характер для формы полового самоуничижение и смирения, «погружение в глубину царства ночи» и «вечного рабства под абсолютизмом зла». Что касается форм половой деятельности во время сатанинской мессы, то по воскресеньям справлялись оргии противоестественных страстей, по четвергам и субботам – оргии скотоложства и греха Содома, по средам и пятницам – богохульство и акты удовлетворение чувства мести, по понедельникам и субботам – шабаш обыкновенных страстей. При этом ясно обнаруживалась бисексуальность злого духа (и вероятно также его последователей). Все товарищество, принимающее участие в шабаше, как мужчины, так и женщины, равно служат его похоти, его фавориты становятся «королями» и «королевами» данной оргии. Дикий характер такой сатанинской оргии Гёррес описывает следующим образом: «Все, что развратнейшее безумие может придумать в сфере похоти; что жгучая чувственность может вытолкнуть из глубины своей на по верхность; куда могут заблудиться разнузданные страсти; все злое, перед чем пугается даже сама природа – все это совершалось и практиковалось там, как служение новому богу… Как проявляют свою любовь тигры и леопарды, так разрывают друг друга в мрачном сладострастии взбесившиеся, и только кровь разве потушит это пламя… Ненависть священников, посещающих шабаш, заставляет их иногда читать мессу над большими гостиями, вырезывать затем их середину, обклеивать изготовленным таким же образом пергаментом и затем позорным образом употреблять их для своей похоти… Во время мессы совершается тысяча бесчинств: одни высовывают язык, другие ругаются, третьи обнажают свое тело и т. д. Делом милосердие считается: не давать еды, питья и одежды бедным, не принимать чужестранцев, оставлять на произвол судьбы слабого и заключенного, выкапывать для шабаша погребенных детей, придерживаться лжеучений и ереси, умножать сомнение и беспокойство, впавших в грех заставлять пасть еще глубже. Вседобродетели считаются пороками. Разврат заменяет скромность, кутеж – умеренность, зависть – любовь к ближним и т. д.». Для объяснение садических ужасов черной мессы Гиррес говорит также о «половом инстинкте и жажде крови, как точках соприкосновение чтобы завязать демонические сношения». Демоническая жажда крови является для него «оборотной стороной сладострастия», причем он для доказательства ссылается на Бренвилье, Жилль де Лаваль де Ре и на других.
В литературе и в речи сатанизм можно доказать в «кристологическом миме», в котором в насмешку подражали христианским таинствам на сцене; затем также в византийских пародиях на мессу, на пример, в опороченной мессе безбородых» от XIII или XIV века, составляю щей грубую пародию на литургию со всеми гимнами и легендами, и, наконец, в многочисленных сатанинских неприличных выражениях народного и бордельного жаргона, обнаруживающих примитивный характер всего этого круга идей. Доказанная Аве-Лаллеманом связь между церковным и бордельным языком средних веков, которую он объясняет безнравственностью священников и их интимными отношениями с проститутками, вероятно, скорей косвенная, потому что пародия на религиозные вещи в языке проституток проистекает главным образом из примитивных садических инстинктов, как они проявляются в особой форме сатанизма.
Но характерная черта безумной веры в колдовство, в ведьм и в сатану, представляющая для нас особенный интерес, заключается в цен тральной роли в ней женщины и в тесной связи этих явлений с проституцией.
