Все зависело от того, удастся ли сенатской знати вернуть себе право участия в качестве присяжных в судебных комиссиях. Провинциальная администрация, главная основа сенатского управления, очутилась в такой зависимости от судов присяжных, а именно от комиссии по делам о вымогательствах, что наместник, казалось, управлял провинцией уже не в интересах сената, а в интересах сословия капиталистов и купечества. Денежная аристократия шла навстречу правительству во всех мероприятиях против демократов, но беспощадно преследовала всякую попытку ограничить благоприобретенное ею право хозяйничать в провинциях по своему произволу. Несколько отдельных попыток такого рода было теперь сделано. Правящая аристократия снова начала приходить в себя, лучшие представители ее считали своим долгом выступить, хотя бы от своего личного имени, против возмутительных порядков в провинциях. Решительней всех выступил Квинт Луций Сцевола, бывший подобно своему отцу Публию великим понтификом и в 659 г. [95 г.] консулом. Лучший юрист и один из лучших людей своего времени, он, будучи в звании претора наместником провинции Азии (около 656 г. [98 г.]), самой богатой и самой угнетаемой, вместе со своим другом, консуляром, Публием Рутилием Руфом, выдающимся военным, юристом и историком, подал пример суровой и энергичной кары. Не делая различий между италиками и провинциалами, знатными и простолюдинами, он от всех принимал жалобы и заставлял римских купцов и откупщиков выплачивать полную компенсацию за причиненные ими убытки, буде последние доказаны. Этим он не ограничился: недоступный для подкупа, он казнил распятием на кресте некоторых из самых видных и бессовестных купеческих агентов, которые были уличены в преступлениях, достойных смертной казни. Сенат одобрил его образ действий и даже включил впредь в инструкцию наместникам азиатской провинции предписание принять за образец принципы управления Сцеволы. Но всадники, не осмеливаясь затронуть самого Сцеволу, человека очень знатного и богатого, привлекли к суду его товарищей и в конце концов даже самого выдающегося из них, легата Публия Руфа, который не располагал влиятельными связями, а мог опереться только на свои заслуги и всем известную честность. Против него было выдвинуто обвинение в вымогательствах в провинции Азии. Обвинение это было явно смехотворно, а обвинитель, некий Апиций, — низкая личность. Однако всадники не хотели упустить случая унизить консуляра. Руф защищался кратко, просто и деловито, не прибегая к фальшивому пафосу, слезам и траурной одежде, и гордо отказался выразить всесильным капиталистам свою покорность. Он был осужден, и его небольшое состояние конфисковано для покрытия вымышленных убытков. Осужденный удалился в якобы ограбленную им провинцию, все города выслали ему навстречу почетные депутации, и он провел здесь остаток своей жизни, пользуясь всеобщим уважением и любовью и отдавшись литературным занятиям. Этот позорный приговор был самым возмутительным, но отнюдь не единственным в своем роде. Впрочем, сенатскую партию не столько возмущал неправый суд против людей безукоризненной честности, но не из старой знати; для нее было важнее, что родовитость перестала служить надежной мантией для грязных дел. Тотчас после Руфа был привлечен к суду за вымогательство самый видный аристократ, в течение 20 лет занимавший первое место в списке сенаторов, семидесятилетний Марк Скавр. В глазах аристократии это было оскорблением святыни, даже если Скавр был виновен. Роль общественных обвинителей присваивали себе самые худшие элементы, превращая это занятие в профессию. Ни незапятнанная репутация, ни сан, ни возраст уже не спасали от самых наглых и опасных обвинений. Комиссия по делам о вымогательствах перестала служить защитой для жителей провинций; напротив, она превратилась для них в самый тяжкий бич. Явный вор выходил из комиссии оправданным, если не впутывал в дело своих сообщников и не отказывался поделиться с присяжными награбленным добром. Зато горе тому, кто пытался удовлетворить справедливые жалобы жителей провинций; его ждал верный обвинительный приговор. Римскому правительству, очевидно, предстояло оказаться в такой же зависимости от контроля судебных органов, в какой некогда находился карфагенский сенат. Ужасающим образом сбывалось предсказание Гракха, что его закон о присяжных окажется тем кинжалом, которым знать сама будет наносить себе раны.
