— И я не смогу снова… — облизываю их. Пробуя. Слизываю как мёд. Задыхаюсь от изнеможения.
Она не сопротивляется. Разрешает.
Раздвигаю нежные губы языком, проникаю внутрь. Ласкаю ее плоть, кусаю, стону сам от этой близости, хоть маленькой, раздираю белую рубашку, и пуговицы прыгают по полу, губами спускаюсь по шее к груди, и я в шаге от оргазма. Прямо здесь. Но она, как будто очнувшись, отвешивает мне пощечину. И голос ее дрожит. И в глазах собрались слезы.
— Что так переживаешь, Ияр, плохо? Хорошо платить за всё только мне одной? Отпусти.
Удерживаю. Запыхавшись. Ага, сейчас! Достала ты меня, дрянь такая.
— Отпусти! — Брыкается.
В кармане вибрирует телефон. Зажимаю ей рот. На дисплее «Дом». Поднимаю трубку:
— Алло?
— Отец в коме, — доносится с другого конца провода.
Переспрашиваю, но в ушах как вода.
— Отец в коме, — доносится из трубки от невидимого собеседника.
Ладонь, зажимающая мне рот, ослабилась, что позволило мне выскользнуть из его цепких рук.
Я должна ликовать от этой новости. В темных углах своей души желала этого. Проговаривала поочерёдно имена тех, кому бы не стесняясь положила на свежую могилу цветы. И я должна хохотать во всё горло от этого! И если его состояние ухудшилось из-за меня, то я почти у цели. Но облегчения не чувствую, наоборот, тягостное ощущение сдавливает грудь.
Ияр ничего не говорит. Держит трубку около уха. Мимика его лица исказилась в невыраженной боли. Взгляд остекленел, и кровь отхлынула от щёк. Все черты заострились, и кожа приобрела мертвенную бледность.
— Слышишь, Ияр? Время больше не тикает по твоей команде, оно стало отсчитывать начала конца. Твоего конца.
Поднимаю пиджак, брошенный на пол. Надеваю на разорванную рубашку. Укутываюсь в него, хоть ужасно душно и жарко в помещении. Мне становится холодно, дрожь пробирает до костей. Отвернулась. Сердце трепетно стучит. Мне хочется его прижать к себе. Слабачка. Из памяти не выбросишь ничего, Акси. Нельзя убить, а потом сказать, что это не нарочно. Он отлично играет свою роль непонимающего.
— Видишь, мы все когда-нибудь заплатим за эту жестокую игру. Жаль, конечно, что он не увидит краха своей империи. Но тебе, как всегда, везет: выпал шанс побыть со своим отцом, пока его душа не отправилась на весы высшего суда. А мне так и не удалось побыть со своим. Ты его убил раньше, чем я смогла увидеть его. Ну, чего уж говорить, ты и так в курсе. Перестань уже притворяться.
На обессиленных ногах отдаляюсь от него, останавливаюсь в проеме двери. Не оборачиваюсь. Бросаю через плечо слова прощания:
— Береги себя, когда будешь ехать домой. Ведь тебе предстоит мно-о-о-о-огое испытать. Узнать все качества жизни. Как узнала их я.
Покидаю комнату, оставляю его одного.
Хлопаю дверью так, что она трещит за спиной.
— Александра, — встревоженно вскакивает Верочка. — С вами все хорошо? Он вас ударил?
— Ничего! — отворачиваюсь. — Никого ко мне больше не пропускать.
Кидаюсь уже в свой кабинет.
Духота невыносима. Распахиваю окна настежь. На такой высоте крыши домов как на ладони. Вдыхаю влажный воздух, заряженный озоном. Надвигается гроза. Пока всё тихо, в ожидании, с минуты на минуту поднимется ветер, настоящая буря осветит горизонт беззвучными вспышками. Небо уже затягивается тяжёлыми черными тучами, еще где-то остались маленькие островки голубого цвета, но еще немного — и все станет одним черным покрывалом и прольётся поток холодной воды на раскалённый город. Точно такой ураган закручивается во мне воронкой, трещит невидимый барьер, с такой сложностью выстроенный за несколько лет.
Заглядываю в мини-бар офиса: виски, виски, виски… Ну ладно, и это сойдет. После трехчасового собрания голова дымится. Скидываю хлопковую рубашку, следом узкую юбку-карандаш. Остаюсь в нижнем белье. Делаю пару обжигающих глотков, пропускаю через себя сигаретный дым. Долгожданное расслабление ощущается в кончиках пальцев и по всему телу.
За матовой стеной Ияр мечется по комнате, отшвыривает телефон, стул, крушит свой кабинет. Уставши, оседает около перегородки между нами. Отпивает виски из такой же бутылки, что и я. Пряча свое лицо в руках.
А я сползаю по стене со своей стороны, сдерживая рыдания. Не должна, не должна чувствовать к нему ничего — только ненависть.
Лучше так. Ненавидеть. Захлебнуться в ней.
Рассматриваю его и себя в отражении стеклянной дверцы тумбочки. Глажу свои выпрямленные рыжие волосы. Отрезала их несколько раз, настолько коротко, насколько возможно. День за днем, каждую прядь, чтобы вытравить фантомные прикосновения. Они снова отрастали. Боль не уходила. И я побрила себя наголо. Память никак не хотела отпускать воспоминания о том, как он накручивал мои пряди на палец, обнимал, вдыхал их запах, заставлял верить в эту чертову любовь. Слышу глухие удары за стеной, и мне хочется кричать в этой комнате. Как и ему. Что же ты сделал, Ияр? Что ты сделал с нами? Кому я лгу, что свободна? Я обречена на заточенье под названием «Люблю и ненавижу». Эти чувства разрывают, оставляя только сажу и копоть. Так почему же я люблю? Мне мало ран?
