Хоть Демис меня иногда бесит и бесил с первой нашей встречи своей прямотой, но как-то раз он притащил меня сюда. Ему, видимо, надоело жить с немой психопаткой и мириться с Роминой программой убеждать меня постепенно, что я живу в иллюзиях и это надо прекращать. Заставил посмотреть на небольшой холмик, почти осевший, и неуклюже воткнутый местными служителями часовни крест. Ещё немного времени — и могилка сравняется с землей.
— Смотри, Акси! Вот тут ребенок твой! Его нет с тобой. Нет, слышишь? — обхватил моё лицо и начал в него кричать. — Нет! Понимаешь? Не-е-е-е-ет. Что ты молчишь, думаешь, я вру?
Оттолкнула его и ударила.
Кинул мне лопатку.
— Копай, раз не веришь! Копа-а-а-а-а-ай! Сделаем эксгумацию. Раз Рома не может тебе это донести, возьму я слово. — Достал бумажку, втрое сложенную, и кинул мне в лицо. — Не хочешь копать, так читай.
Не сразу, но я стала просыпаться от этого анабиоза.
Переворачиваюсь на другой бок, одной рукой обнимаю плюшевого зайца, другой — глажу выбитую надпись: «Моему ангелу». Прости меня, доченька. Я не уберегла тебя. И прости, что редко прихожу. Мне так больно здесь быть. Закрываю глаза, и дождик так тихо бьет по листьям, и запах пыли забирается в нос. Если бы только можно было поменяться местами. Если бы я только знала, кому молиться и в какую дверь постучать, чтобы вернуть всё назад. Прожить бы день заново и поверить в чудеса.
***
— Мам, — еле ощутимые прикосновения по моим векам.
— Ма-а-а-ам! Мамочка, открой глазки. — Счастливое хихиканье.
Журчание ручейка, и мне кажется, капельки попадают мне на лицо.
— Мама, открой глазки, — как мультяшка говорит, и легкие нотки обиды.
С трудом размыкаю глаза. Надо мной ярко-синее небо, и по нему плывут кучерявые облака, приобретая разные смешные формы. Бесшумно порхает стая бабочек. Их крылышки то открываются, то закрываются, осыпая разноцветной пыльцой. Завораживает это зрелище. Одна даже уселась мне на плечо, хаотично меняя свой цвет. Я поднялась, чтобы найти того, кто меня звал. Трава, на которой я лежала, стала переливаться, отражая меня. На мне белый сарафан, трогаю свои отросшие, черные, длинные волосы.
— Мама, — доносится звук из-за тех фруктовых деревьев.
Иду босиком на звук, по зеленой сочной траве. На поляне стоит спиной ко мне девочка в таком же сарафане, как и я. И такие же волосы, как у меня, черные как смола.
— Ты меня звала?
Она молчит, что-то делает руками.
— Мама, ты меня больше не любишь? — произносит, не отвлекаясь от своего рукоделия.
— Что?
— Ты плачешь часто и не приходишь ко мне, — оборачивается.
Она — это я в детстве. Как будто фото ожило. Протягивает мне венок из одуванчиков:
— Красиво, правда?
Соглашаюсь, а сама плачу.
— Ты моя девочка? Моя дочь. Что же я за мать такая, что даже имя не придумала, а только ждала объяснений и жалела себя!
— Ну, мам, — обиженно хмурит брови. — Наклонись, я тебе надену, чтоб ты красивой была.
Опускаюсь на колени, обнимаю ее. Вдыхаю запах моей девочки.
— Смотри, ты теперь красивая, — заглядывает в мои глаза. Ладошками вытирает влагу с моего лица. — Тебе не нравится? Ты плачешь, и плачу я.
— Нет, что ты. Очень красиво, — беру ее на ручки. Прижимая. Расцеловывая личико.
Нащупываю на ее спинке два бугорка.
— Щекотно. Это мои крылышки. Я могу летать.
— Правда? — дрожащими губами говорю, слезы никак не останавливаются. — Это же сон, да? Не реально?
— Почему? Хочешь, покажу?
— Ох ты ж моя почемучка, — смеюсь сквозь слезы. Я сошла с ума, но это то сумасшествие, о котором я мечтала. — Если бы это только было правдой.
— Мама, не плачь больше, вот возьми, — дает мне стакан с водой, а там плавает рыбка, правда, вверх пузом.
— Видишь, рыбка плавает?
— Да, милая, но она, кажется, уже свое отплавала.
— Смотри, мам, — зажмуривается, и рыбка оживает и начинает плавать. — Надо поверить. Тебе пора, мамочка.
— Я не хочу, милая, можно я останусь тут?
— Мамочка, надо проснуться, или будет поздно.
Она резко разворачивается, бежит, подпрыгивая, в сторону леса, а я не могу идти за ней. Кричу, чтоб она не уходила. Между нами появляется стена из дождя. Просовываю руку, но он меня обжигает.
— Тебе сюда нельзя. Еще слишком рано. Мы увидимся, мамочка. Проснись, или будет поздно.
Шум воды усиливается, и эта зябкая сырость пробирает до костей. Я сильно вымокла, и меня заляпало грязью. Раскат грома. Гроза в самом разгаре, а я в эпицентре разбушевавшейся стихии.
Видимо, порывом сильного ветра сломало ветку на дереве, она упала бы на меня, но статуи маленьких ангелов остановили ее, и она прикрыла, всего лишь прикрыла меня.
Кто-то откидывает эту ветку, лица я не вижу, человек в спецодежде. И на нем прибор ночного виденья. Накидывает на меня плащ. Отрывает от плиты. Чавканье грязи под ногами и приятное тепло. Я на заднем сиденье уютного внедорожника.
