Проведя ладонью по лицу, Катарина распахивает глаза и, нервно дыша, бросает скорый взгляд в сторону воображаемого зрительного зала. Лоренц, растянув длинные губы в какой-то бесчувственной равнодушной полуулыбке, сфокусировал взгляд ярко-голубых подслеповатых глаз на точке внизу её живота. Пониже пупка. Очки он снял — в ванной они мгновенно запотели, и сейчас Катарина теряется в догадках, насколько хорошо он в принципе видит происходящее. А может быть, он обозревает лишь размытые фантомные картины, дорисовывая мерзкие подробности с помощью своей извращённой фантазии… Пусть утешается — но взгляд подслеповатого епископа слишком сосредоточен. Вдруг Лоренц дёргается всем телом и, метнувшись, в долю секунды оказывается возле ванной.
— Позволь-ка, я помогу.
Он вырывает пузырёк с гелем из дрожащих рук перепуганной женщины, затем выдавливает некоторое количество сладковато пахнущей белесой жидкости себе на ладонь, на сухую кожу, тщательно растирает её вдоль пальцев, и в следующий момент Катарина чувствует чуждое скольжение меж своих бёдер. Он даже не просит её расставить ноги пошире или же наклониться — он орудует в её промежности прямо так, в тесноте; обильная вода быстро обращает гель на его пальцах в воздушную пену, делая скольжения ещё более лёгкими и гладкими.
— Кто был у тебя здесь, грязная девчонка, — шепчет он сквозь зубы, проскальзывая узкой ладонью меж маленьких бледных ягодиц. — Кто? И не смей врать…
— Н-никто, — выцеживает жертва экзекуции; её лицо пылает от стыда, а горло сковано спазмом, будто перетянутое верёвкой.
— Хорошо… А здесь? — его средний палец скользит ниже, достигает узкого горячего отверстия, болезненно сокращающегося под его натиском. Палец Лоренца обводит вход во влагалище по кругу, затем слегка проникает внутрь — совсем немного, но достаточно для того, чтобы заставить трясущуюся женщину в голос захныкать.
— И что же это значит, — с притворным участием вторит епископ, — не нравится, когда тебя здесь трогают? Судя по нашей предыдущей встрече — очень даже нравится… Или ты предпочла бы кого-то ещё старине Лоренцу? — с этими словами он погружает палец ещё глубже и принимается с яростью орудовать им внутри.
— Прошу, не надо, — сквозь всхлипы просит она.
— Изменяла мне? Признавайся? — Лоренц шепчет ей на ухо, не сбавляя оборотов.
— Нет, никогда, — совсем поникнув, отвечает сестра.
— Ну и умница! А теперь скажи — кому ты принадлежишь?
— В-вам…
— Не слышу, — его губы так близко к её уху, что кажется, он вот-вот его откусит.
— В-вам, господин епископ, — как можно твёрже проговаривает сестра.
— Ну ты и глупая. Ещё и богохульница! Забыла что ли, что ты — невеста Христова? А мы с тобой — так, в игрушки играемся.
С довольной улыбкой Лоренц извлекает из трясущейся девушки палец, подносит его к своему носу и сосредоточенно, удивлённо разглядывает. Не в силах этого наблюдать, Катарина опускает взгляд себе под ноги и вскрикивает от ужаса. Струйки крови бегут вниз по её бёдрам, смешиваясь с водой, и, достигая щиколоток, почти исчезают в ней. Воронка, образовавшаяся у ног девушки, крутит воду по часовой стрелке, и на фоне ослепительно белого дна ванной вода эта кажется особенно грязной — коричневатой и даже ржавой. В это время Лоренц, вдоволь налюбовавшись кровавым налётом на своём пальце, с видом знатока зажмуривается, погружает палец в рот и, тщательно его облизав, выдаёт очевидный вердикт:
— Это кровь, милая. Объясни-ка.
Катарина опускается на дно ванны, уже не обращая внимания на то, как её лоно выдаёт наружу новые и новые порции первичной, ещё не самой густой и не самой алой крови; она поджимает ноги под себя и, закрыв лицо руками, молит. Да, ей не остаётся ничего, кроме мольбы.
— Господин епископ, пожалуйста… мне нужны… Средства женской гигиены.
Она не ожидала прихода месячных так рано — обычно календарь её не подводит, и нынешний инцидент стал настоящим ударом. Она так унижена, что боится раскрыть ладони, оторвать их от лица — ей кажется, что стóит ещё хоть раз столкнуться взглядом с Лоренцем, и она сгорит от стыда, оставив после себя лишь горстку алого пепла.
— Не беспокойся, дорогая, всякое бывает, — абсолютно ровным и спокойным тоном увещевает епископ. Вода продолжает бежать, напор, установленный на лейке душа, ни капли не сбавляется. Ах, если бы в этой воде можно было утонуть! — Они у тебя с собой? В сумочке? Я принесу.
— Нет! — забыв о страхе, Катарина отрывает ладони от лица. Не хватало ещё, чтобы он залез к ней в сумку и обнаружил умыкнутые из рюккерсдорфского архива книжки. — Нет, у меня с собой ничего нет, — уже тише отвечает она. Это ложь. И она понятия не имеет, как будет выкручиваться.
Длинный палец с остатками засохшей крови касается её подбородка и настойчиво нажимает, заставляя красную от смущения и обиды девушку смотреть на свого “благодетеля” снизу вверх.
— Ничего страшного, дорогуша.
