От услышанного Штеффи чуть не проглатывает сигарету, заходясь в идиотском хриплом смехе. Катарине понятна её реакция, и всё же она должна объяснить:
— Ты недооцениваешь силу веры. Фанатики везде и во всём ищут подтверждения своим теориям. Мы с профессором сопоставили даты, когда в деревне пропадали дети, с датами каких-либо катастроф в этой местности, и знаешь — в этом есть смысл. Начиная от эпидемии тифа, которая каким-то неведомым образом обошла Рюккерсдорф стороной в шестидесятых годах девятнадцатого века, когда все окрестные деревни почти наполовину обезлюдили, заканчивая Первой Мировой и даже Второй Мировой — большинство местных избежали призыва, а на деревню не упал ни один снаряд.
Штеффи докуривает молча, а докурив, бросает окурок на пол и, вместе с павшим пеплом, вытирает его о грязный пол в пыль толстой подошвой своего берца.
— Я конечно знала, что ты ненормальная — только ненормальная может добровольно уйти в монастырь, но чтобы тебе до такой степени мозги прочистили… Не ожидала. Это же…
— Это совпадения, — Катарина делает вид, что не замечает подколок. — В мире гораздо больше случайных совпадений, чем об этом принято думать. Об этом ещё Эйнштейн… — она запинается, нервно поглядывая на часы на своём мобильнике. — Уже доказано, что религиозные фанатики подсознательно избегают принятия возможности совпадений. Например, если попросить их назвать любые шесть цифр из десяти, они назовут шесть разных, в то время как лотерейный аппарат, скорее всего, выдал бы одну, а то и две цифры повторно, если каждый раз заряжать в него все десять разных шариков заново. Профессор даже рассказывал, что следуя научным наблюдениям, вероятность попадания молнии в одно место дважды далеко не нулевая, а один к трём — но кого это волнует? Фанатики считают, что случайностей не бывает, а каждое совпадение, которое можно было бы объяснить чисто математически, списывают на судьбу, промысел божий и прочее провидение. При этом несовпадений, случаев, доказывающих неверность их воззрений, они также подсознательно, даже слепо, не замечают.
Штеффи хотела было съязвить, что исходя из этих описаний, самые яростные фанатики — это как раз католики, но промолчала.
Тем временем, дорвавшаяся до стеллажа монахиня отыскивает старинную книгу, повествующую о строительстве церкви. В середине издания есть иллюстрации — схемы и планы помещения. Некоторое время провозив пальцем по трухлявой странице, она наконец захлопывает фолиант, глотнув пыли, громко чихает и невесело командует:
— Ну всё. Идём в подвал.
***
— Пауль, уже так поздно, пойдём в отель, а завтра утром сразу же поедем по домам.
Шнайдер и Ландерс прогуливаются по почти уже полуночному Мюнхену. Учтя ошибку своего предыдущего выхода в большой свет, на сегодняшнюю конференцию они явились без сутан, а всего лишь в тёмных классических костюмах. Их принадлежность к сану выдаёт разве что скромный, немного даже старомодный крой пиджаков и издали заметные воротнички, белеющие на фоне ночного мегаполиса особо отчётливо.
— Шнай, ну что ты, как маленький. Послушал лекцию и баиньки? Студенческие годы давно позади. Пойдём-ка лучше где-нибудь пивка выпьем. Часто ты что ли выбираешься из своего захолустья на большую землю?
— Ты же знаешь, что почти не выбираюсь, — опустив взгляд, отвечает Шнайдер и тут же меняет интонацию на более провокационную: — А ты — часто?
Пауль растерялся. Уж не намекает ли друг на то, что он, Пауль, тайно от него может вести какую-то двойную жизнь? Уж не подозревает ли его в секретных греховных похождениях? Даже не известно, что настораживает Пауля больше: сама возможность того, что Шнайдер способен подозревать его в чём-то постыдном, или, может быть, он хочет уличить его в неверности? Ландерс с той самой ночи, к которой они ни разу не возвращались в беседах, начал опасаться, что его друг, настолько невинный в своих взглядах на жизнь, что практически слепой, расценит его жест доброй воли не как проявление запретных чувств непосредственно к нему, к Шнайдеру, к нему одному, а скорее как склонность Ландерса к пороку в целом. Как узнать, что у него на уме? Как не только не выдать себя, но и оградить друга от нелепых подозрений? Как вернуть их отношениям прежнюю непринуждённость?
— Не говори ерунды. Я затворник, как и ты, — Ландерс говорит правду, и ему обидно. Дабы отвлечься от тягостных раздумий и увести беседу с опасного пути, он переводит разговор в шутливое, пустяковое русло: — Скажи лучше, почему у тебя все рубашки с воротником-стойкой? Под него же колоратку сложнее пропихивать, да и один лишь язычок виден — так сразу и не разглядишь твоего ошейника…
— Меня сестра научила. Если носить колоратку поверх обычного ворота, чтобы полностью видна была, то она быстро пачкается. А у меня ещё и волосы… Непрактично, одним словом.
— Ха! А чёрный воротник случайно не пачкается? Или если на чёрном грязи не видно, то и так сойдёт? Я ж говорю — ты как маленький, и замашки у тебя все какие-то детсадовские.
