Не стерпев очередной порции дружеских подначиваний, Шнайдер сгребает Ландерса в охапку и принимается за щекотку. Ландерс смеётся и извивается, тщетно пытаясь высвободиться из пыточных объятий. Прекратить потасовку их заставляют недоумённые взгляды прохожих, в основном — молодёжи.
— Ну всё, — насилу вырвавшись, Пауль, красный и задыхающийся, ещё долго не может отсмеяться. — Ну всё, детский сад, пошли пиво пить.
Устроившись на удобных плетёных креслах одного из многолюдных уличных кафе, друзья с наслаждением дегустируют первую порцию ледяного имбирного эля.
— Фу, ну и гадость, и зачем ты это заказал? — Шнайдер показно морщится. — Пойло для британцев. Ячменного что ли не было?
— А мне нравится… — Пауль отводит взгляд в сторону, на улицу, на бульвар, вдоль которого, несмотря на поздний час, неспешно прогуливаются люди, наслаждающиеся тёплой ясной ночью и предвкушением завтрашнего выходного. Он думает о том, как ему сейчас хорошо, и как было бы здорово почаще иметь возможность вот так проводить время вдвоём, в публичных местах, не беспокоясь об условностях. Просто наслаждаться компанией друг друга.
— По одной, и в отель, — в этот раз они остановились не в Альтер Петере, а в гостинице, причём в целях экономии — в одном номере. — Завтра с утра тут всё будет перегорожено: демонстрации, манифестации, социалисты, антиглобалисты — сам знаешь. Если задержимся — из города не выедем.
— Ну и ладно. Можно и задержаться, — мечтательно отвечает Пауль сквозь улыбку.
— И не думай. У меня в приходе дел невпроворот. Паства то и дело спрашивает, не вернутся ли те бесноватые. Хорошо, что епископ Лоренц поднял этот вопрос на всеобщее обсуждение. Сегодняшняя конференция ведь его идея, не так ли?
При упоминании о Лоренце, Пауль как-то особо таинственно прищурился. Он продолжает проникаться к своему епископу всё бóльшим и бóльшим уважением. Сперва тот спас их от налётчиков, а потом и вовсе — собрал представителей от приходов со всей архиепархии здесь, в Мюнхене, чтобы выставить наметившуюся проблему на повестку дня. Какую вдохновенную, огненную речь он сегодня произнёс! В своём послании он призвал пасторов не реагировать на провокации, не вступать в дискуссии вне публичного поля, но сразу же призывать на помощь светские власти. Пока с недоброжелателями можно бороться законом — с ними нужно бороться законом. И тогда весь мир увидит, на чьей стороне правда.
— Ладно, Шнай, ты прав. Допивай и пойдём. Завтра подъём в семь и сразу в путь.
Их номер тесноват, как большинство номеров в гостиницах, расположенных в центрах европейских городов. Старинные здания, в прошлом зачастую совсем неожиданного назначения, не строились с расчётом на современные нормы гостиничного размещения. Бывает, что и шестнадцатиметровая комнатка с потрескавшимися каменными стенами и чрезвычайно шумным туалетным сливом, но зато с видом на Мариенплатц стóит дороже сорокавосьмиметрового делюкса в каком-нибудь новеньком сетевом отеле современного делового центра. В этом суть еврогостеприимства: В Европе ты платишь за Европу, а не за золотые унитазы.
Уже выключив свет, они долго лежат в темноте, прислушиваясь к шуму улицы, вливающемуся в номер через открытую форточку. Несмотря на усталость и перебраживающий в крови хмель, сон не идёт. Так часто бывает, когда ночуешь в незнакомой обстановке. Особенно, когда ночуешь с тем, с кем у вас столько общих нерешённых моментов, что страшно себе признаться.
— Пауль, а ты любил когда-нибудь?
От неожиданного вопроса, от твёрдости голоса, его произносящего, у Ландерса даже пятки задёргались.
— Шнай, что ты имеешь в виду?
— Ты знаешь, что я имею в виду. Земную любовь. Не как к матери или к сестре. А как к посторонней женщине, например. Любовь, которая больше похожа на желание.
— Ты о греховной любви? — Ландерс неосознанно подтягивает тонкое одеяло к губам. Что на Шная нашло, куда он опять клонит?
— Да, я о ней.
— Нет, Кристоф, никаких женщин я никогда не любил. — Ландерс твёрд в ответе, ведь он не врёт. — Такие развлечения нам не по сану, сам понимаешь.
— Понимаю, но разве можно это контролировать? Хотя… быть может это только на меня такая напасть снисходит.
От ужаса услышанного, от полного непонимания, Ландерса бросает в жар.
— Не говори ерунды! — в его голосе уже сквозят дрожащие, истеричные нотки. — Никакие напасти тебя не преследуют. Просто ты очень впечатлительный и… А что, неужели какая-то прихожанка пыталась тебя соблазнить? Такое же сплошь и рядом, Шнай, не дай себя охмурить!
— Ну что ты несёшь, Пауль, какие прихожанки, за кого ты меня принимаешь… А, забудь.
Словно в окончание разговора Шнайдер, до того лежащий на спине, в своей излюбленной позе, резко переворачивается на бок, являя растерянному другу свою спину.
