Катарина ненавидит епископа Лоренца всем сердцем, так истово, как только можно ненавидеть. Сегодня она ненавидит его за то, что он вытащил её на улицу: из надёжных монастырских стен — в это адское месиво. Она несётся на злополучном Мерседесе через весь Аугсбург — потому что он её ждёт. Позвонил ещё вчера, ещё когда дождь только собирался, и назначил встречу. Дождь лил всю ночь, не утихает он и сейчас. Город превратился в одну сплошную сточную канаву. Потоки ливня смывают собой весь мусор, оставшийся после вчерашних демонстраций: размокшие до состояния целлюлозной кашицы плакаты, листовки и транспаранты проскальзывают в отверстия дождевых сливов и уносятся прочь шумными канализационными течениями; избежавшие участи стать кашицей пластиковые пакеты взмывают в воздух, подхватываемые беспорядочными вихрями, и застревают в отверстиях водосточных труб, липнут к крышам, путаются в кронах деревьев. В городе генеральная уборка, и Катарине жаль смотреть на то, что с ним происходит. Уж лучше бы он так и оставался пыльным и замусоренным, но тихим и упорядоченным. Более всего ей жаль горожан: несмотря на штормовое предупреждение и прогнозы усиления ветра и возможности града, рабочий день никто не отменял, и несчастные люди вперемежку с несчастным транспортом снуют между офисами, банками, цехами, утопая в лужах, почти падая с ног под шквалом ледяного ветра и проклиная саму жизнь. Старенькие дворники работают на износ, со скрипом вырисовывая дуги на лобовом стекле, но видимость почти нулевая: сестра едет наугад, надеясь лишь на милость Божию и собственные инстинкты. Ближе к пригороду становится спокойнее. Местные обитатели зажиточны, они делятся на две категории: на тех, кто зарабатывает, и на тех, кто тратит. Первые уже давно в городе, в своих конторах, вторые — сидят по домам. До вечера пробок здесь не будет, как не будет и случайных встречных, и их любопытных глаз. Наверняка, встретив женщину в монашеском обличии одну на улице, в такую непогоду, любой придет к подсознательному выводу: “Не к добру”. Добравшись до резиденции, Катарине ещё около трёх минут приходится ждать, чтобы отворили ворота. Когда же это свершилось, у въезда на территорию она встречает незнакомого мужчину средних лет: она заезжает внутрь, он — едет прочь. Наверное, кто-то из прислуги или епископских псов. Встретившись с водителем взглядами, Катарина содрогается: он смотрит так, будто видит её насквозь, через одежду и через время, видит, зачем она здесь, и ухмыляется. Наверняка показалось, а может быть и нет. Мысль о том, что Лоренц, возможно, обсуждает свои похождения с другими, с другими извращенцами, заставляет её щёки вспыхнуть. Она лишь уповает на его мнительность — зачем ему лишние толки? На совесть или рамки морали уповать поздно. Уже припарковавшись на площадке, она ещё несколько минут выжидает — так не хочется ей идти туда, в этот шикарный дом для низких экзекуций, так не хочется ей идти буквально — она не прихватила зонт, и даже каких-то двадцать метров хода по вымощенной тропе через аккуратно подстриженную лужайку сделают из нервной женщины мокрую нервную женщину.
— Сестра, какая честь! Вы вовремя и даже немного рано! — Лоренц расплывается в радушной улыбке, открывая дверь. — Заходите, заходите, здесь всегда Вам рады.
Ну всё, игра начинается. Скоро он перейдёт на “ты” и попросит раздеться. Но сперва — коротко о делах. Епископ Лоренц из тех, для кого смешивать работу и личное — стиль жизни.
— Да с Вас течёт, милочка, так же и простудиться недолго! Не радуют нас небеса сегодня… Вы раздевайтесь, скиньте мокрое, а я пока налью Вам чего-нибудь согреться.
Катарина хотела было возразить, ведь ей ещё за руль, но Лоренц, удаляясь туда, где, должно быть, в этих хоромах кухня или столовая, так нарочито виляет тазом, так задиристо насвистывает Марсельезу, что кричать ему вслед она не решается. Пока он идёт, она за ним наблюдает: мягкие домашние туфли, мягкие домашние брюки, мягкий домашний свитер. И серебристая резинка на волосах. Он сегодня весь такой мягкий и домашний, что выть хочется. А в доме и вправду холодно: потолки высоченные, и пространство первого этажа за минувшую ненастную ночь почти промёрзло. Словно в насмешку над ситуацией, над своей ненавистью и над самой собой, сестра сбрасывает рясу, подрясник и фату, предварительно запрятав распятие в кармашек сумки, чтоб не потерялось, и остаётся в плюшевом костюме. Мягком и домашнем. Это не пижама конечно, но всё же сегодня она одета по-домашнему, как и он.
— Какая прелесть! — Лоренц не скрывает довольной улыбки. — Да мы просто созданы друг для друга, не находишь? — Первый порог пройден: они, нет, он с ней уже на “ты”. Жестом остановив попытавшуюся было встать с широкого мягкого кресла Катарину, он ставит две кружки с чем-то горячим и пряным на плоский подлокотник, а сам устраивается рядышком с гостьей. — Мы с тобой такие милые! Угощайся глинтвейном — сам делал.
