С высоты своего опыта, опыта жизни в любви и поддержке, Шнайдер Пауля не понимал. Да и как понять? Шнайдер всегда считал Ландерса загадочным, а его жизнь до их знакомства — полной приключений. Сам же Пауль признавался себе, что вся его жизнь до поступления в семинарию была… никчёмной. В ней не было ни трагедий, ни ужасов, но не было в ней и ничего стоящего. Отец — рабочий, мать — учительница. Они никогда его не обижали, но он никогда не чувствовал их близости. Он искал их признания, а они, казалось, даже не замечали его потуг. Он искал признания во всём и у всех — улыбчивый щуплый мальчишка нуждался в нём, как в кислороде. Не дождавшись его от семьи, он стал искать его у учителей — тоже напрасно: хотя преподавателям живенький мальчуган и был искренне симпатичен, но природа не наградила его особыми способностями ни в одной из наук. Лишь память и сообразительность имелись у него отменные. И что делают не самые удачливые в учёбе мальчики? Они идут в спорт, но Паулю и здесь не повезло — слишком хиленьким и болезненным уродился. Зато женскому полу он всегда нравился, но девичьи заигрывания быстро ему наскучили. Он хотел бы такую, которая сочла бы его особенном, а встречались лишь те, что считали его просто милым, и их было много. Так и не встретив ту единственную, Пауль дерзнул податься в рокеры. Музыкальный слух помог ему быстро освоить искусство игры на гитаре, и в старшей школе он даже примкнул к одному популярному в узких кругах панк-коллективу, но и тут не срослось: товарищи по группе всё больше погрязали в алкоголе и разгульных вечеринках, оставляя музыку на потом, и Пауль ушёл. Жажда признания стала его идеей фикс, он просто не мог больше существовать вне сколь-либо значимой самореализации. И поразмыслив, признавшись себе наконец, что не покорять ему ни стадионов, ни концертных залов, однажды Пауль пришёл к одному неожиданному даже для самого себя выводу: а что, если его стезя — вещать с амвона? Он сам не поверил, когда сдал вступительные экзамены и был зачислен в семинарию. Парнишка-неформал с плохеньким аттестатом да скудными познаниями в религиоведении — он сдал экзамены, и его приняли! Для него это стало шансом уехать из опостылевшего Нюрнберга, помахав всем ладошкой, расширить границы, испытать себя. Сам он не собирался оставаться в семинарии дольше, чем на семестр — был уверен, что наскучит, разочаруется, не получится. Да и роскошный Мюнхен являл молодому человеку слишком уж много возможностей, перспектив и соблазнов. Но первый же день учёбы изменил его мнение, а вслед за ним и всю его жизнь навсегда. Присев на единственное свободное место на скамье, он взглянул на своего соседа и понял, что пропал. Кристоф — чистый, как капля росы, светлый, как луч солнца: какими только эпитетами не награждал он свою страсть в стихах, что писал по ночам втихаря, а потом, насладившись процессом, стыдливо изничтожал результаты душевных трудов, сжигая исписанные тетради. А те, уничтожить которые рука не поднималась, он любовно складывал в коробку, в свой ящик Пандоры, в сокровищницу своего сердца. Он делает так до сих пор. Ведь Шнайдер всё так же чист и светел, целеустремлён, уверен в себе, и в то же время наивен и прекрасен в своей наивности. Пауль остался в семинарии только ради того, чтобы быть рядом с этим вдохновенным юношей. Он следовал за ним, как за проводником, и пришёл туда, куда не ожидал — туда, куда всегда стремился. Оказывается, вещать с амвона — его настоящее призвание. Сейчас он имеет всё: искреннюю любовь паствы, реализацию в профессии, уважение общества. Даже родители гордятся им — они до последнего не верили, что их бестолковый сын вместо банданы наденет колоратку и, отложив гитару, возьмёт в руки молитвослов. Он их удивил, как удивил он всех и самого себя. Да, теперь у него есть всё, и самое главное — у него есть Шнайдер. Пусть он ему не принадлежит, но всё же он рядом, прижимает сейчас его больную голову к своему сильному плечу, и Пауль уже больше никогда не посмеет назвать свою жизнь “никчёмной”.
— Ты засыпаешь, иди в кровать, — Шнайдер шепчет прямо в его ухо.
И Пауль послушно плетётся в спальню, чувствуя слабость в ногах, радость в сердце и лёгкое головокружение. А Кристоф остаётся один на веранде, раз за разом возвращаясь в мыслях к картинам из сна.
***
