Двух дней взаперти, если не считать вылазок на веранду в редкие часы затишья разбушевавшейся непогоды, хватило, чтобы Пауль вновь начал ходить, не шатаясь, стоять, не испытывая головокружения и разговаривать своим обычным тихим, уверенным и немного игривым голосом. Кристоф всегда отмечал, какой приятный голос у его друга — с того самого дня, когда подсевший к нему на скамью семинарской аудитории парнишка в кожаных штанах и с серебрянными серёжками в обоих ушах, бодро произнёс: “Привет! Пауль Ландерс”. Сказал он, а Кристоф замер, не сразу заметив протянутую ему ладошку. Какой голос — он будто создан для того, чтобы бодрить, веселить, утешать, вселять уверенность. Кожаные штаны, и серьги, и ещё много чего, что было для Кристофа в его новом знакомом таким странным и непонятным — всё это кануло в небытие. Но сам Пауль остался — со своим чарующим голосом и аккуратными ладошками. “Пауль, у тебя волшебные руки”… Сегодня похороны Вайса и оба отца готовятся к церемонии. Конечно, проводить отпевание будет отец настоятель из Нойхауса, но Шнайдер подстрахует — всё же Ландерс ещё не совсем оправился от удара.
— Смотри, ровно? — почему-то именно сегодня ровно продеть колоратку под воротник Паулю не удаётся. Дело в волнении или же в непривычном воротнике-стойке? Ведь на нём “торжественный” костюм, который он бережёт для особых случаев. Похороны — как раз из таких. Печальное торжество смерти над жизнью, но оба мужчины в тесной комнатке точно знают, что это не навсегда: сорок дней пути, и Вайса ждёт жизнь вечная в мире лучшем. Вайс был хорошим человеком, про него у могилы даже врать ничего не придётся…
— Шнай, в морге предлагали не забирать тело пока, ведь город штормит, да и земля вся обратилась в грязь. А родственники настояли на том, чтобы похороны прошли на третий день. Но это же совсем не обязательно! Я волнуюсь — как будут закапывать?
— Это не твои заботы, Пауль. Утром я говорил с кладбищенским смотрителем — на участке уже всё готово. Это же деревня, а не мегаполис. Дождёмся, когда дождь хоть на время поутихнет, и выдвинемся… Дай помогу!
Не в силах и дальше наблюдать за бесплодными ковыряниями друга у зеркала, Шнайдер аккуратно берёт дело в свои руки. Продев колоратку в несколько движений, он придирчиво осматривает результаты своих стараний: всё ли ровно, симметрично ли… Невольно коснувшись пальцами тонкой шеи Пауля, ему показалось, что тот вздрогнул.
— Ты готов. Бери молитвослов и звони организаторам — слышишь, дождь кажется стал тише?
Шнайдер прав: буря, бушующая над баварскими городами уже третий день, иногда берёт передышку, и сейчас — как раз такой момент.
Меньше часа понадобилось, чтобы почти все жители Нойхауса, кроме больных, немощных стариков и малых детей, собрались в церкви. Они стекались сюда с разных концов селения целыми семействами. Наконец молельный зал уже полон народа, и Пауль выходит к амвону. Родные простились с усопшим ещё дома, поэтому сейчас на разглагольствования у закрытого гроба времени никто не тратит. Да, гроб закрыт, и вопреки опасениям, Паулю не придётся смотреть в лицо того, кто умер у него на руках. Скорее всего, Вайса бальзамировали, но в такие детали священника не посвящали. Гроб выполнен из полированного дуба, без резьбы и вычурного декора — о таком дизайне сказали бы “скромно, но с достоинством”. Крышку украшает рельефное металлическое распятие, поверх которого возложены несколько скудных букетиков простых весенних цветов. О схеме рассадки гостей на скамьях позаботились заранее, и под руководством вдовы покойного каждый гость занимает строго определённое ему место. Самые близкие располагаются на первых рядах, с правой стороны.
Оглядев собравшихся, Пауль приветствует паству и не медля переходит к мессе. Его взгляд бегает от молитвослова к аудитории, и Шнайдер с замиранием сердца следит за каждым движением друга, за каждым его словом. Как в годы учёбы, когда не самый прилежный студент Ландерс сдавал устные экзамены, не вполне будучи к ним готовым. Шнайдер переживал за него в сто раз сильнее, чем за себя, и самой потаённой его мыслью была “а вдруг провалит, а вдруг отчислят, как же я тогда…”. Пауль всегда всё сдавал. Не гладко, не с блеском, но сдавал. Помогала блестящая память и природное обаяние. И после каждого такого испытания Шнайдер будто рождался заново: ну вот, теперь ещё целый семестр их с другом гарантированно никто не разлучит!
